Между тем современный буржуазный гуманизм, выступающий под флагом антропологии «умерщвленного человека», косвенно признавая эти неоспоримые истины, рассуждает о человеке вообще, о научно-техническом прогрессе вообще, отвлекаясь от его конкретно-исторической социальной формы. С позиций антинаучной теории единого индустриального общества Э. Фромм заявляет, что в ближайшие десятилетия «человек перестанет быть человеком и превратится в немыслящую и бесчувственную машину»[324]. При таком выхолащивании реального исторического, классового содержания проблемы отчуждения задача уничтожения антагонистических общественных отношений попросту дезавуируется. А поскольку человечество не может отказаться от материального производства и научно-технического прогресса (но может и, разумеется, должно преобразовать их социальную форму), выводы, которые делает Э. Фромм, оказываются однозначно пессимистическими: механизированный, автоматизированный человек, ставший элементом новейшей научно-технической системы, теряет свои специфически человеческие качества, перестает существовать как личностное существо, как индивидуальность. «В XIX веке, – пишет Фромм, – проблема состояла в том, что умер бог, в XX веке она заключается в том, что человек умер. В XIX веке антигуманизм означал жестокость; в XX веке он означает шизоидное самоотчуждение. Опасность прошлого в том, что люди стали рабами. Опасность будущего в том, что люди могут стать роботами»[325].
Экзистенциализм превратил понятие смерти в онтологическое определение сознания и всего человеческого бытия. С этих позиций экзистенциалисты обосновывают иррационалистический вариант мифа смерти философии. М. Хайдеггер, например, утверждает, что философия умирает, ибо она, в сущности, чужда современному обществу. Философия, пишет он, «является по своей сущности греческой»[326]. Это значит, согласно Хайдеггеру, что о собственной исторической основе философской культуры Нового времени не может быть речи. Лишь размышляя о греческой философии, постигаешь, что такое философия. Только греческий язык аутентично выражает сущность философии, только этот язык проникает в корень вещей. «Греческое слово, поскольку мы его воспринимаем, подводит нас непосредственно к самой наличной вещи, а не только к значению слова»[327]. Речь, следовательно, идет не просто о том, что слово «философия» греческого происхождения: философия по своей сущности трактуется как древнегреческий феномен.
Грекам, полагает Хайдеггер, сущность языка раскрывалась как логос. «Однако мы не в состоянии ни вернуться когда-либо к этой сущности языка, ни просто постигнуть ее»[328]. Это значит, что высшие достижения философии – в ее древнегреческом прошлом. Философия есть метафизика, которая в основном была разработана уже Платоном. Вся последующая философия есть поэтому история платонизма[329]. В статье «Конец философии и задача мышления» Хайдеггер обосновывает идею «конца философии», доказывая, что самые различные, противоположные, исключающие друг друга философские учения являются, в сущности, лишь вариациями на темы платонизма. «Через всю историю философии, – пишет он, – мышление Платона сохраняет в своих превращенных формах значение эталона. Метафизика есть платонизм. Ницше характеризует свою философию как перевернутый платонизм. Философия достигла предела своих возможностей после того, как перевертывание метафизики было осуществлено Карлом Марксом. Философия приходит к своему концу. Поскольку, однако, философское мышление не оставляет своих попыток, оно достигает лишь эпигонских ренессансов и их разновидностей»[330].
Историко-философская концепция Хайдеггера есть, таким образом, учение о нисходящей линии развития философии, якобы начавшейся уже во времена классической древности. С этой точки зрения упадок философии неизбежен вследствие непрерывного удаления от ее первоисточника. Но есть и другой источник неотвратимого, по мнению философа, вырождения философии. Это перманентный прогресс науки и техники, создающий совершенно новые условия существования человечества, в рамках которых уже нет места для философского созерцания бытия как бытия. Научные достижения являются в основе своей техническими, инструментальными, измеряемыми их эффективностью в деле управления миром объектов. То, чем занималась философия, становится делом научного исследования, которое, однако, лишает философские проблемы их специфического, сущностного содержания. Научно-техническая революция, высшей ступенью которой является кибернетизация познания и техники, создает свой новый, сугубо технический, отчужденный от бытия сущего «неестественный» язык, бесконечно далекий от языка философии. «Конец философии, – меланхолически замечает Хайдеггер, – выступает как триумф управляемого устройства научно-технического мира и соответствующего ему общественного порядка»[331].
325
329
Эта точка зрения неоднократно высказывалась задолго до Хайдеггера. Так, А.Н. Гиляров, русский идеалист конца прошлого века, писал: «В системе Платона философский гений достиг наибольшей высоты, дальше которой уйти не было возможности» (