Смысл этих рассуждений предельно ясен: наука есть-де такое знание, которое учит умению, а не истине. Практическая эффективность и истинность не находятся в необходимом соответствии друг с другом. Хайдеггер, разумеется, не признает практику критерием истины, основой познания. Единство теории и практики представляется ему забвением бытия сущего, к которому приближает нас лишь чистое, не заинтересованное в достижении практического эффекта созерцание.
М. Хайдеггер доводит до крайности традиционное, в особенности характерное для идеалистической философии, противополагание философии многообразию научного знания. Науки-де занимаются лишь сущим, то есть являющимся (онтическим, по терминологии Хайдеггера), в то время как философия устремлена в бытие сущего, находит свой предмет в мета-физическом. По убеждению Хайдеггера, «существуют необходимым образом две основных возможности науки: существуют науки о сущем, онтические науки, и наука о бытии, онтологическая наука, философия»[332]. Наука с большой буквы противопоставляется наукам о природе и обществе, многообразие которых характеризуется как неопределенное множество, лишенное подлинной, бытийной, сущностной ориентации. Науки, утверждает Хайдеггер, вследствие внутренне присущих им установок на практически достижимое и полезное, в силу прогрессирующей специализации все более удаляются от бытия сущего, и эта фатальная «обреченность» научного знания означает неодолимость заблуждений относительно смысла и значения его конечных результатов. Истина пребывает в глубинах, недоступных инструментальному измерению и экспериментальной проверке. Науки же ищут не истину, а лишь то, что они называют истиной и что, как показывает философское рассмотрение, оказывается лишь непосредственной эффективностью, последствия которой теряются во мраке грядущего, определяющего настоящее. То, что называют научностью, носит, по Хайдеггеру, операциональный, формальный характер. Теология в рамках методических критериев научности есть также наука.
Обосновывая тезис об интенциональной поверхностности научного знания, Хайдеггер заявляет, что наука легкомысленно исключает из сферы своих интересов ничто. «Наука, – пишет он, – отбрасывает и высмеивает ничто как ничтожное… Ничто, чем оно может быть иным для науки, кроме как чем-то отвратительным и вымышленным? Права ли наука или нет, ясно лишь одно: наука не хочет ничего знать о ничто. Это и есть в конечном счете строго научное понимание ничто. Мы знаем, что это такое, если мы о нем, о ничто, ничего не хотим знать»[333].
Таким образом, Хайдеггер обвиняет науку в самонадеянном игнорировании небытия. Между тем небытие, ничто, по его мнению, гораздо существеннее пестрого многообразия сущего, хотя бы уже потому, что оно есть его отрицание. Ничто, следовательно, ближе к бытию. И наука своим отрицанием небытия еще более удаляется от бытия сущего. Конец философии, с этой точки зрения, есть забвение бытийной определенности человеческого существования, что заключает в себе потенциальную угрозу всему существованию человечества.
Нетрудно заметить, что в хайдеггеровской концепции конца философии находят свое мистифицированное отражение антагонистические противоречия капиталистического прогресса, которые накладывают свою печать на научно-техническую революцию, экологическую ситуацию человечества и т.д. Хайдеггер фиксирует существующие в современном мире взаимоисключающие идеологические ориентации, изображая противоречие между ними как наглядное выражение развертывающегося, нарастающего хаоса, якобы порождаемого преуспевающей цивилизацией. «Сомнение и отчаяние, с одной стороны, слепая одержимость непроверенными истинами – с другой, противостоят друг другу. Боязнь и страх перемешиваются с надеждой и уверенностью»[334].
Комментируя экзистенциалистскую концепцию смерти философии, историограф экзистенциализма (и автор самого названия этого течения) Ф. Хайнеман полагает, что античная философия питалась верой в космос, средневековья – верой в бога, философия Нового времени – верой в человека. Между тем человек XX века «по существу уже ни во что не верит и поэтому готов поверить чему угодно»[335]. Суть дела, таким образом, оказывается не просто в утере религиозной веры. Буржуазный идеолог констатирует повсеместное разочарование в ценностях буржуазного общества. Он полагает, что безверие является источником великого множества «всевозможных философий», которые не отличаются существенным образом друг от друга. Одни из философских теорий представляют собой бегство в псевдоверу, в спекулятивные фантазии и риторику, другие отказываются от содержательного знания, ограничивая задачи философии методическими проблемами. Однако и тот и другой путь совершенно бесперспективен.
335
«Die Philosophie im XX. Jahrhundert». Hrsg. von. F. Heinemann. Stuttgart, 1963, S. 265.