Было время, констатирует Хайнеман, когда философия и наука составляли одно целое. Однако в нашу эпоху вследствие прогрессирующей во всех направлениях дифференциации наук все изначальные, то есть философские, проблемы превратились в специально-научные, утеряв тем самым свое философское содержание. «Теперь уже кажется, что не осталось ни одной содержательной, изначально существующей проблемы. Профаны полагают, что все представляющее какую бы то ни было ценность знание можно найти в науках. Философии нашего века могут быть поняты лишь как попытки обеспечить себе в этой угрожающей ситуации (и вопреки ей) свою собственную область»[336]. Хайнеман считает, что имеются собственно философские, в первую очередь онтологические, проблемы, что существуют специфически философские методы исследования – феноменологический, герменевтический, анализ языка и т.д. Однако философии не хватает главного: веры в свое собственное призвание. Современный человек, полагает Хайнеман, признает духовное и верит в него лишь как средство, обеспечивающее ему господство над природой. Философия не может и не хочет быть таким средством, это-то и осуждает ее на исчезновение.
Хайнеман, таким образом, видит смертельную угрозу существованию философии в дифференциации научного знания, в возникновении новых научных дисциплин, которые вовлекают в поле специального исследования ранее неизвестные области существующего. Он, следовательно, не замечает того, что именно благодаря умножению научных дисциплин и выявлению новых объектов область философского поиска постоянно расширяется. Так, например, то обстоятельство, что в наше время изучением человека занимаются многие науки, по-новому ставит философскую проблему человека, решение которой теперь предполагает теоретическую интеграцию многообразных научных данных о человеке. А это, кстати сказать, возможно лишь посредством междисциплинарных исследований, равноправными участниками которых являются философы[337].
Если экзистенциалистские рассуждения о смерти философии проникнуты настроением мировой скорби и представляют собой нечто вроде погребальной песни, то неопозитивистское философствование скорее напоминает предумышленную попытку раз и навсегда разделаться с философией. Неопозитивист негативистски интерпретирует свою задачу как задачу деструкции философского умонастроения и дискредитации якобы иллюзорных убеждений философов относительно того, что и в сфере их теоретических интересов возможно действительное исследование. Показательна в этом отношении тирада французского неопозитивиста Ж. Дюрана: «Нет необходимости умерщвлять то, что является уже мертвым»[338].
Заявления неопозитивистов о том, что философия фактически уже не существует, явно не соответствуют их собственной теоретической активности, поскольку они все же философствуют. Это философствование представляет собой полемику с философией, которая признается тем самым не только существующей, но, по существу, неискоренимой. Понятно поэтому утверждение английского аналитика Броуда о том, что единственным занятием философов, «по их собственному признанию, должно быть лечение болезни, которой они сами заражают друг друга и своих учеников»[339]. С этой чересчур оригинальной точки зрения решить философскую проблему означает просто забыть о ее существовании. В этой связи буржуазный критик аналитической философии Э. Геллнер замечает, что аналитики представляют себе свою деятельность как «умерщвление философии», а также как профилактику против постоянно возрождающейся опасности впасть в философствование. Геллнер пишет: «…Разрушая разум, лингвистическая философия освобождает место не просто для веры, но для религиозной веры. Она разрушает разум в философии, лишая рассуждения не только онтологических, но и всех информативных, критических и оценочных функций»[340].
337
Эта истина в известной мере признается и некоторыми современными буржуазными философами, поскольку они занимаются философской проблематикой специальных наук. Г. Ленк, например, пишет: «Наиболее интересные проблемы все чаще и чаще появляются между философией и частными науками» (
338
Цит. по книге
339