Что же остается в таком случае от кантовской интерпретации пространства и времени? Остается гносеологический вывод, который лишь косвенным образом вытекает из учения Канта, так как непосредственно он ему противоречит: объективные формы всеобщности должны быть поняты и как субъективные формы познавательной деятельности. Философы и естествоиспытатели докантовского периода рассматривали пространство и время как формы всеобщности, существующие в самом объективном мире, то есть безотносительно к сознанию человека. Это правильная постановка вопроса, которой, однако, нельзя ограничиваться. Ведь сознание, познание также существуют в пространстве и времени. Последние представляют собой формы, посредством которых осуществляется познание внешнего мира, и в этом качестве они должны быть поняты как формы субъективной деятельности.
Докантовские мыслители не разграничивали, следовательно, субъективного и объективного применительно к пространству и времени. Это объясняется, по-видимому, тем, что пространство и время представлялись чем-то непосредственным, простым, единообразным, не заключающим в себе чего-то еще непознанного. Кант разделял это воззрение, поскольку он считал пространство и время созерцаниями. Но поскольку Кант отделяет пространство и время от объективной реальности, он тем самым, правда, непреднамеренно, выявляет необходимость исследования отношения между категориальными формами познания и формами всеобщности, присущими самой объективной действительности. Их отождествление, которое имело место до Канта, становится с этого времени уже недопустимым.
Априористская концепция пространства и времени влечет за собой такую же интерпретацию категорий. Последние, однако, трактуются не как созерцания, а как понятия, не имеющие отношения к каким-либо созерцаниям, не только априорным, но и эмпирическим. Это-де чистые, сами по себе бессодержательные формы всякого знания. Тем не менее роль категорий в познании невозможно переоценить: они синтезируют чувственные данные, формируют знание.
Правда, и эмпирические понятия синтезируют чувственные данные, хотя бы посредством простейшего обобщения. Это возможно, однако, только потому, что любое эмпирическое суждение предполагает применение категорий, то есть априорных форм всеобщности. Это, собственно, и отличает, говорит Кант, суждения опыта от суждений восприятия, которые просто фиксируют ощущения, не устанавливая какой-либо связи между ними.
Итак, Кант радикально противополагает категории, основные философские понятия, всем другим, имеющим эмпирическое происхождение понятиям, независимо от уровня их всеобщности. Такое противопоставление, само по себе несостоятельное, поскольку нет категорий, независимых от опыта, имеет глубокие гносеологические корни. В самом деле, ведь никому не придет в голову сомневаться в существовании того, что обозначается, например, такими понятиями, как газ, твердое тело, жидкость, хотя физики могут не соглашаться друг с другом относительно дефиниций. То, что эти понятия фиксируют нечто существующее, не ставится под сомнение. Совсем по-иному обстоит дело с философскими категориями. Многие философы называли «сущность» псевдопонятием, так как в реальном мире никаких сущностей, по их убеждению, не существует. Таким же псевдопонятием нередко считали случайность, а также возможность. Дж. Беркли объявил понятие материи схоластическим термином, не имеющим отношения к реальному, чувственно воспринимаемому миру.
Парадоксальной особенностью учения Канта о категориях является то, что он, считая категории субъективными формами сознания, определяет их вместе с тем как внутренне присущие явлениям структурные формы. На этом основании он отвергает тезис о прирожденности категорий человеческому сознанию. Ведь в таком случае, пишет Кант, категории «были бы лишены необходимости, присущей их понятию. В самом деле, понятие причины, например, выражающее необходимость того или иного следствия при данном условии, было бы ложным, если бы оно основывалось только на произвольной, врожденной нам субъективной необходимости связывать те или иные эмпирические представления по такому правилу отношения. В таком случае я не мог бы сказать: действие связано с причиной в объекте (то есть необходимо), а должен был бы сказать лишь следующее: я так устроен, что могу мыслить это представление не иначе, как связанным так-то. Это и есть то, что наиболее желательно скептику…»[420].