В рамках гносеологии кантовское понятие субъективности в известной мере выявляет одну из важнейших методологических проблем научного познания. Мы предпочитаем сформулировать ее словами А. Эйнштейна, который писал, что на протяжении столетий развития философии «первостепенное значение имел следующий вопрос: что может дать познанию чистое мышление независимо от чувственного восприятия»[428]. Указывая, что со времени Платона философам рационалистического толка была свойственна аристократическая иллюзия о неограниченной проницательности чистого мышления, Эйнштейн отмечает, что Кант не только подверг критике эту субъективистскую иллюзию (ее, как известно, критиковали и философы эмпиристского направления), но и показал, что имеются такие понятия, которые не сводимы к ощущениям, не выводимы из них и без которых в принципе невозможно осмысление, упорядочивание, обобщение чувственных данных[429]. И действительно, отношение между рациональным и чувственным, теоретическим и эмпирическим таково, что одна сторона зависит от другой. Возникновение теории на эмпирическом материале вовсе не означает, что теория должна согласовываться с чувственными данными, которые никоим образом не могут служить критерием истины. Таким образом, кантовское понятие чистого мышления, чистых понятий рассудка и т.п., несмотря на заключающееся в нем извращение реального процесса познания, содержит в себе глубокое предвосхищение диалектики, свойственной наиболее развитым формам теоретического познания.
Познание, выражаясь словами В.И. Ленина, есть превращение «вещей в себе» в «вещи для нас». Непонимание этой истины – трагическое противоречие учения Канта, так как именно признание безусловной объективности «вещей в себе» составляет центральный пункт его философии вопреки ее неокантианской интерпретации. Отмежевав, хоть и непоследовательно, «вещь в себе» от ноуменов, Кант выразил тем самым материалистическую тенденцию своего учения[430]. Однако абсолютно противопоставив «вещи в себе» явлениям, Кант тем самым лишил их объективного содержания. Поэтому парадоксальная противоречивость учения Канта особенно впечатляюще проявляется в том, что понятие абсолютно объективного оказывается у Канта субъективистским понятием. Было бы наивно полагать, что непоследовательность Канта заключается в том, что он абсолютно противопоставил «вещи в себе» миру явлений, природе. В этом пункте, напротив, выявляется своеобразная последовательность философа, так как пропасть между «вещами в себе» и явлениями вытекает из основной посылки учения Канта – положения об априорности пространства и времени. Именно это положение определяет интерпретацию «вещей в себе» (объективной реальности) как трансцендентного и вследствие этого совершенно непознаваемого. Таким образом, фатальная последовательность Канта лишает «вещи в себе» всех имеющихся в природе качеств и свойств. Поэтому и утверждение об их непознаваемости становится бессодержательным, так как в них, в сущности, нечего познавать[431]. В.И. Ленин, подчеркивавший материалистическую тенденцию кантовского учения о «вещах в себе», также отмечал: «Вещь в себе вообще есть пустая, безжизненная абстракция. В жизни в движении все и вся бывает как „в себе“, так и „для других“ в отношении к другому, превращаясь из одного состояния в другое»[432].
Итак, кантовская постановка проблемы субъективности – выдающаяся веха в истории философии. Кантовский субъективизм – превратное решение этой проблемы, правда, заключающее в себе гениальные прозрения. Субъективизм кантовской интерпретации познания представляет собой, как это ни поразительно на первый взгляд, попытку преодоления субъективистских (и скептицистских) выводов, вытекающих из философского (но не только философского) эмпирицизма. Кантовский субъективизм есть также постановка проблемы гносеологической интерпретации факта знания и его категориальных форм. Сущность такой интерпретации заключается в разграничении знания и предмета знания, в исследовании знания как уровня познания, превосходимого его последующим развитием. При таком, по существу, диалектическом подходе, который недостаточно выявляется у Канта, и предмет знания рассматривается критически, поскольку все, что о нем известно, также представляет собой определенный уровень познания, абсолютизация которого увенчивается одним лишь заблуждением.
428
430
Этот вопрос специально рассмотрен нами в докладе на IV Международном кантовском конгрессе. См. также статью:
431
Правильно отмечает в этой связи Г.В. Тевзадзе: «Ведь Кант считает, что ему удалось включить все интересное и необходимое для познания именно в мир явлений» (