44. 1982 № 8 (стр. 17 – 31).
Некоторые проблемы научно-философской теории истины.
Статья вторая.
Истина как единство объективности и относительности знания
Субъективистски-агностическое истолкование категории истины, рассмотренное нами в первой статье, посвященной «критическому рационализму», имеет глубокие гносеологические корни. Поэтому ленинский анализ гносеологических интенций «физического» идеализма, возникшего в конце прошлого века, вполне применим к характеристике эпистемологического фальсификационизма К. Поппера и его продолжателей.
В.И. Ленин отмечал, что «физические» идеалисты в отличие от метафизических материалистов исходили из факта относительности знания, который убедительно выявился революцией в физике. Но они негативистски интерпретировали необходимость критического пересмотра ряда основных понятий и методологических допущений классической механики. «Настаивая на приблизительном, относительном характере наших знаний, они скатывались к отрицанию независимого от познания объекта, приблизительно верно, относительно правильно отражаемого этим познанием»[489].
Относительность знаний – гносеологическое выражение всеобщности развития. В этом смысле диалектика есть учение об относительности знаний. Диалектика, пишет Ленин, есть «учение о развитии в его наиболее полном, глубоком и свободном от односторонности виде, учение об относительности человеческого знания, дающего нам отражение вечно развивающейся материи»[490].
Следует подчеркнуть, что проблема относительности знаний занимает недостаточное место в наших исследованиях. Между тем исследование этого круга вопросов способствует предотвращению догматизма и творческому овладению марксизмом-ленинизмом. Признание относительности фундаментальной характеристикой природы знания есть отрицание его непосредственного характера. А это, в свою очередь, означает относительную независимость научных знаний от объектов, составляющих предмет исследования. Об одних и тех же объектах имеются существенно различные научные представления. Эти образы объективно-реального изменяются в процессе развития познания независимо от того, изменился ли изучаемый предмет. Отношение между научным знанием и его объектом, в особенности если последний не фиксируется донаучным опытом, выясняется посредством исследования и проверки его результатов. Существование многих явлений устанавливается также путем теоретического исследования, исходные положения которого носят характер допущений. Эмпирически очевидное существование нередко оказывается лишь видимостью. Последняя, однако, также есть факт, который подлежит исследованию. Маркс в своем «Капитале» не только сводит видимость к сущности, но и выводит ее из сущности, т.е. показывает необходимость и существенность видимости, несмотря на ее противоположность сущности. Именно в этой связи раскрывается гениальная глубина следующего положения Маркса: «Научные истины всегда парадоксальны, если судить на основании повседневного опыта, который улавливает лишь обманчивую видимость вещей»[491].
Противоречивые отношения между познанием и его предметом непостижимы для метафизика: он не способен позитивно понять отрицание определенного знания как его развития. Метафизик не подымается до отрицания отрицания, т.е. до снятия отрицания, которое есть обогащение объективного содержания истины. Попперианская аннигиляция истины и махистское отрицание объективной истины – явления одного и того же порядка.
В противовес субъективно-идеалистической (и агностической) интерпретации факта относительности знания диалектический материализм «признает относительность всех наших знаний не в смысле отрицания объективной истины, а в смысле исторической условности пределов приближения наших знаний к этой истине»[492]. Этот ленинский вывод – дальнейшее развитие гносеологических основоположений Маркса и Энгельса.
Ф. Энгельс разъяснял, что диалектическое понимание относительности знания сложилось исторически, благодаря научному прогрессу, который постоянно преодолевал абсолютизацию достижений науки, антидиалектическое противопоставление истины и заблуждения, несостоятельные допущения абсолютного, исчерпывающего объекты исследования, знания. Однако, критикуя претензии Е. Дюринга на установление в каждом рассматриваемом вопросе окончательной истины в последней инстанции, Энгельс не утверждал, что такие истины вообще невозможны: такое утверждение как раз и выступало бы в качестве окончательной истины в последней инстанции, распространяемой (разумеется, неправомерно) на все результаты познавательной деятельности.