Отвергая дюрингианское отождествление всякой истины с абсолютной истиной и столь же несостоятельное смешение абсолютной истины с абсолютным знанием, настаивая на относительности знаний, их незавершенности, обусловленной и конкретными обстоятельствами и всеобщим процессом развития, Энгельс признает вместе с тем, что некоторые результаты астрономии, механики, физики, химии «представляют собой вечные истины, окончательные истины в последней инстанции…»[493]. При этом он решительно выступает против одностороннего, упрощенного понимания научного прогресса как умножения количества окончательных истин в последней инстанции. Не следует вообще преувеличивать научное значение таких истин, которые, как правило, слишком общи или же просто фиксируют единичные факты. Важнейшие достижения науки – открытие новых закономерностей и новых, ранее неизвестных объектов исследования, умножение массы эмпирических знаний и их интеграция в целостные теоретические системы. Весь этот ход познания – от явления к сущности, от одной сущности к другой, более глубокой – менее всего может быть выражен представлением об окончательных истинах в последней инстанции. Такие представления, хотя и выражают определенные существенные результаты познания, нередко в ходе научного прогресса ставятся под вопрос и даже опровергаются. Иными словами, не все окончательные истины в последней инстанции действительно являются таковыми. В этой связи Энгельс ссылается на выдающиеся достижения математики, физики, химии. «Окончательные истины в последней инстанции становятся здесь с течением времени очень редкими»[494]. Эти рассуждения Энгельса, как и приведенное выше ленинское положение, раскрывают не только противоположность научно-философского понимания истины субъективно-идеалистическому, но и качественное отличие диалектического материализма от материализма метафизического.
Все материалисты признают объективную истину, считают объективность атрибутивным определением истины. В материалистической гносеологии понятие субъективной истины является нонсенсом, что, впрочем, не исключает субъективных аспектов истины, чего мы коснемся ниже. Но метафизический материализм не постигает диалектического единства объективности и относительности в самом содержании истины. Мы не находим в домарксовском материализме и теоретического анализа специфической, а именно гносеологической объективности истины. Между тем этот аспект объективности особенно важен хотя бы уже потому, что объективные идеалисты мистифицируют понятие объективной истины, т.е. признают его, хотя и совершенно неадекватным образом.
По Платону, истина – верховная трансцендентная реальность, а чувственно воспринимаемые вещи – ее искаженные образы. Теория отражения поставлена на голову: не истины идеально воспроизводят вещи, а эти последние оказываются как бы отблесками потусторонних идей.
Гегель отличает истину от правильных, соответствующих вещам представлений. Истина, по Гегелю, предполагает соответствие вещей их объективной духовной сущности, мышлению. В конечном итоге истина совпадает с онтологически интерпретируемым понятием. Сущность – истина бытия, понятие – истина сущности. Соответственно этому «мышление есть истина предметного» или «истинная природа вещей»[495]. Именно в этом смысле, т.е. возводя мышление, субъективную человеческую способность, в абсолют, Гегель утверждает: «Истина есть объективное»[496].
Э. Гуссерль, в феноменологии которого трансцендентные идеи Платона трансформируются в имманентное человеческому сознанию, но независимое от него идеальное бытие, противопоставляет истину процессу познания как предшествующую последнему абсолютную реальность. Определение истины как объективного содержания человеческих представлений, суждений третируется Гуссерлем как психологистский, антропологический субъективизм. Касаясь в этой связи учения Зигварта, он замечает: «Для Зигварта истина сводится к переживаниям сознания, и, следовательно, несмотря на все разговоры об объективной истине, исчезает настоящая ее объективность, основанная на сверхэмпирической идеальности»[497].
В гуссерлевской критике идеалистического эмпиризма несомненно имеются рациональные моменты, но Гуссерль не разграничивает материалистическую гносеологию и это идеалистическое учение. Для него в принципе неприемлемо рассмотрение истины как феномена познания. Он рассуждает о «надвременном царстве истины»[498]. Истина, с этой точки зрения, не есть «нечто определенное во времени. Истина, правда, может иметь значение, что вещь существует, состояние имеется налицо, изменение совершается и т.п. Но сама истина выше всего временного, т.е. не имеет смысла приписывать ей временное бытие, возникновение или уничтожение»[499].