В высшей степени важно указание Ленина на то, что разграничение абсолютной и относительной истины заключает в себе момент неопределенности. Метафизик не приемлет этой неопределенности именно потому, что она диалектична и в силу этого является также известного рода определенностью. Это разграничение абсолютной и относительной истины, подчеркивает Ленин, «как раз настолько „неопределенно“, чтобы помешать превращению науки в догму в худшем смысле этого слова, в нечто мертвое, застывшее, закостеневшее, но оно в то же время как раз настолько „определенно“, чтобы отмежеваться самым решительным образом от фидеизма и от агностицизма, от философского идеализма и от софистики последователей Юма и Канта»[517]. Вспомним, что в другом месте «Материализма и эмпириокритицизма» Ленин говорит о «неопределенности» критерия практики, который, однако, достаточно определенен, чтобы отмежевать научные воззрения от ненаучных. «Неопределенность» указанных различий (не случайно здесь применены кавычки) характеризует, таким образом, критическую определенность научного исследования, которая ограждает его от абсолютизации установленных истин, способствуя вместе с тем познанию не только относительного, но и абсолютного, т.е. достижению таких результатов, которые сохраняют непреходящее значение. Неопределенны границы абсолютной истины как во времени, так и в пространстве. Определенным является ее ограниченное, научным образом фиксируемое и проверяемое содержание.
Диалектико-материалистическая концепция абсолютной истины исторически сложилась в борьбе против догматической абсолютизации истины, характерной для домарксистской философии, в особенности для систем метафизики. В домарксистской философии, строго говоря, не было разграничения между абсолютной и относительной истиной. Поскольку всякая истина абсолютно противопоставлялась заблуждению, существовало, по существу, лишь понятие абсолютной, или неизменной, раз навсегда установленной истины. И если какая-либо истина оказывалась недостаточной, ограниченной, то это объяснялось как заблуждение ученого, который принял неистинное за истинное.
Философы-метафизики, противопоставляя философию нефилософскому знанию, противополагали тем самым и философские истины нефилософским, недостаточным, «несовершенным» истинам. На почве такого противопоставления сформировалось несостоятельное представление об истинах высшего ранга, абсолютных философских истинах, вечных и окончательных. От этого предрассудка не был свободен даже диалектик Гегель, который называл философию наукой об истине, имея в виду особую, философскую истину, принципиально отличную от тех истин, содержание которых может быть сведено к эмпирическим данным или, во всяком случае, органически связано с ними.
Основоположники марксизма прежде всего выступали против этой несостоятельной претензии традиционной, исторически изжившей себя в XIX веке философии. Отрицая философию в старом смысле этого слова, Маркс и Энгельс, естественно, отрицали и традиционное философское понимание истины, в особенности философской истины, противополагаемой «истинам факта», как их называл Лейбниц. «До сих пор, – иронизировал Маркс, – философы имели в своем письменном столе разрешение всех загадок, и глупому непосвященному миру оставалось только раскрыть рот, чтобы ловить жареных рябчиков абсолютной науки»[518]. Марксизм отвергает философию как «абсолютную науку», связывает философию с нефилософским исследованием, с общественной практикой, освободительным движением пролетариата. «В таком случае, – писал Маркс, имея в виду последнее обстоятельство, – мы выступим перед миром не как доктринеры с готовым новым принципом: тут истина, на колени перед ней!»[519].