Итак, там, где Гегель абстрактно, абсолютно противопоставляет всеобщее единичному (а тем самым бесконечное конечному, вечное преходящему), он изменяет своему диалектическому методу ради того, чтобы обосновать абсолютный, или панлогистский, идеализм. Но, когда Гегель вновь обращается к диалектике, он фактически отказывается от метафизического противополагания всеобщего и единичного, бесконечного и конечного, вечного и преходящего. В этом случае он воспринимает, разумеется, с идеалистических позиций, материалистические положения, перевертывая их, т.е. включая в идеалистическую систему взглядов. Отсюда можно сделать вывод, что гегелевская философия как идеалистически перевернутый, поставленный на голову материализм заключает в себе неустранимую двойственность. Последняя состоит, конечно, не в том, что Гегель пытается соединить идеализм с материализмом, примирить их друг с другом. Ничего подобного нет у этого, повторяем, гениально последовательного идеалиста. Двойственность гегелевской философии заключается скорее в том, что он вводит в свою систему идеалистически истолкованные материалистические положения, косвенно признавая тем самым фундаментальное значение этого философского учения. Эта двойственность гегелевского идеализма, как видно из предшествующего изложения, неразрывно связана с противоречием между метафизической системой Гегеля и его диалектическим методом.
Остановимся подробнее на этой фундаментальной определенности абсолютного идеализма, без уяснения которой его действительное отношение к материализму не может быть полностью раскрыто. Гегель, как известно, доказывал, что идеализм есть признание внутренней идеальности конечного. «Эта идеальность конечного есть основное положение философии, и каждое подлинно философское учение есть поэтому идеализм»[554]. Казалось бы, такое категорическое заявление (правда, не безоговорочное, поскольку вводится различение подлинного и неподлинного философского учения) обязывает мыслителя отбросить материализм как якобы чуждое подлинной философии учение. И Гегель, действительно, третирует материализм как убеждение обыденного сознания, которое должно быть разрушено философской рефлексией.
В.И. Ленин отмечает предвзятость гегелевского отношения к атомистическому материализму, содержание которого явно обеднено и искажено в гегелевском изложении. И тут же Ленин подчеркивает гегелевскую оценку атомистики, оценку, которая фактически представляет собой признание выдающегося значения материалистического понимания природы. Вот это положение Гегеля: «Естествознание впервые чувствует себя в атомистике освобожденным от необходимости указать основание существования мира. Ибо если мы представляем себе природу как сотворенную и поддерживаемую другим, то мы ее представляем себе как существующую не сама по себе, как имеющую, следовательно, свое понятие вне себя, т.е. как имеющую чуждое ей основание…»[555]. Не требуется большой проницательности, дабы увидеть, что Гегель, по существу, соглашается с основной мировоззренческой интенцией атомистики, хотя для него совершенно неприемлем ее материалистический характер, без которого, конечно, невозможна атомистическая гипотеза. Не следует рассматривать это положительное отношение к атомистике (и естествознанию вообще) как непоследовательность идеалиста Гегеля. Здесь налицо та самая двойственность, которая неизбежна для идеализма, если он признает, положительно оценивает теоретические выводы наук о природе. Поскольку эти выводы носят материалистический характер, идеализм вынужден «перевертывать» материализм, чтобы включить эти выводы в контекст идеалистической системы взглядов посредством их соответствующей интерпретации.