Естественно возникает вопрос, не изменилось ли вследствие выдающихся достижений науки и техники основное соотношение между познанием и практикой? Если теоретические исследования закладывают основы новых отраслей производства (практической деятельности), то не превращается ли практика из основы познания в его применение и опредмеченный результат? Если научно-исследовательская практика посредством инструментального наблюдения или экспериментального исследования становится специфическим способом познания, играющим ведущую роль в современном естествознании, то не значит ли это, что различие между основой познания и самим этим процессом все более стирается и, больше того, исчезает? Чтобы правильно ответить на эти вопросы, следует прежде всего указать на качественное изменение характера общественной практики в ходе истории человечества.
На протяжении тысячелетий всемирной истории повседневная практика, на которой основывались не только обыденное знание, но и в значительной мере научные представления, носила стихийный и главным образом рутинный характер. Люди занимались земледелием, выращивали полезные растения, познавая в процессе своей сельскохозяйственной деятельности определенные свойства почвы, особенности растений, влияние смены времен года на их рост, значение удобрений для повышения урожайности и т.д. Аналогичный стихийно совершающийся практический производственный процесс формировал элементарные знания в других областях производства: металлургии, обработке металлов, строительном деле, мореплавании и т.д. Науки, во всяком случае, в течение ряда столетий лишь подытоживали, осмысливали, обобщали повседневный опыт, складывавшийся в процессе общественного производства. С.А. Бернштейн указывает, что строительное дело и архитектура получили научную основу лишь в прошлом веке: «Нужно считать несомненным, что до начала XIX века и зодчество и мостостроение руководствовались в основном только традициями и рецептами, накопленными в течение ряда столетий, и как бы ни были разнообразны архитектурные формы сооружений, они с инженерной точки зрения представляли обычно лишь подражание прежним зарекомендовавшим себя образцам. Разумеется, возведение сооружений без знания строительной механики возможно (до некоторого предела). Но оно, во-первых, не гарантирует от аварии, во-вторых, до крайности ограничивает формы и размеры сооружений, и, в-третьих, оно чрезвычайно неэкономично»[646].
Тот факт, что хозяйственная деятельность людей на протяжении большей части истории цивилизации развивалась, несмотря на отсутствие научного понимания земледелия и многих других отраслей производства, иногда ведет к противопоставлению практики и теоретического знания, к недооценке значения научной теории для развития общественного производства. Практика нередко изображается как такого рода деятельность, которая, так сказать, на своей собственной основе, не прислушиваясь к рекомендациям ученых, не имеющих непосредственного отношения к производству, успешно решает встающие перед ней задачи. В эпоху научно-технической революции такое представление об отношении между практикой и наукой представляет собой не только исторический анахронизм, но и явно ретроградную установку. Тем не менее превратные представления такого типа встречаются не только в кругу узколобых практицистов, но и среди тех философов-идеалистов, которые изображают «чистую науку» как самодовлеющее царство знания ради знания, чуждое практическим нуждам удовлетворение любознательности путем разрешения головоломок и т.д. Остановимся в этой связи на типичной для современного идеализма концепции известного французского историка науки и философа А. Койре.
В книге «Очерки истории научного мышления» Койре доказывает, что, несмотря на «ощутимый параллелизм» между развитием теоретической химии и химическим производством, между развитием теории электричества и достижениями электротехники, фундаментальные науки образуют свой собственный, обособленный мир теоретического мышления и в силу присущей им внутренней логики развития понятий занимаются далекими от практики проблемами. По утверждению Койре, «наука, в частности наука нашей эпохи, так же, как и наука древних греков, есть по своей сущности theoria, исследование истины, и вследствие этого факта она всегда имеет собственную историю, имманентную историю, которая может быть понята историками науки только в связи с ее собственными проблемами и ее собственной историей»[647]. Койре абсолютизирует реальную, но, конечно, лишь относительную противоположность между «чистой» научной теорией и прикладными науками. Он возводит в абсолют разделение труда в сфере научного исследования, до крайности преувеличивая диалектическую противоположность между теорией и практикой, противоположность, вследствие которой теоретики нередко даже не догадываются о возможных практических последствиях своих исследований. Однако это обстоятельство не должно затушевывать реальную, постоянно выявляющуюся связь науки и производства, которую Койре изображает не как необходимую, а как, по существу, случайную[648].
648
В противоположность идеалистической интерпретации естествознания H.A. Умов, выдающийся русский естествоиспытатель, писал: «Физики-теоретики были в то же время конструкторами микроскопов, телескопов, маячных фонарей, телеграфов, прокладчиками подводных кабелей и т.д. Точные исследования свойств газов вышли из потребности усовершенствовать паровую машину… Химия зародилась при выплавке и обработке металлов, приготовлении лекарственных снадобий. Гениальные открытия Лавуазье о горении и составе воды были вызваны разрешением чисто практических вопросов о горении свечей, о качествах питьевой воды, усовершенствовании аэростатов и т.п.» (цит. по