Гегелевская «Феноменология…» характеризует и рабское самосознание как развивающееся, обогащающееся вследствие имманентно присущего ему противоречия. Это самосознание закономерно вступает в конфликт со своей подлинной, субстанциальной сущностью – свободой. И что особенно важно, этот конфликт выявляется и развивается посредством труда.
Раб трудится на господина, кормит его, одевает, обслуживает его всячески. Господин не может существовать без раба; он не способен ни прокормить, ни обслужить самого себя. Следовательно, господин полностью зависит от раба, в то время как раб собственным трудом обеспечивает свое существование. Не меняются ли в таком случае раб и господин своими местами? Не становится ли господин рабом своего раба? Не становится ли раб господином своего господина? Противоречие очевидное, противоречие впечатляющее особенно потому, что, несмотря ни на что, господин остается господином, а раб рабом. И вывод Гегеля из анализа этого противоречия совершенно однозначен: господское сознание лишь по видимости является господским. «Поэтому истина самостоятельного сознания, – указывает Гегель, – есть рабское сознание. Правда, это последнее проявляется на первых порах вне себя и не как истина самосознания. Но подобно тому, как господство показало, что его сущность есть обратное тому, чем оно хочет быть, так, пожалуй, и рабство в своем осуществлении становится скорее противоположностью тому, что оно есть непосредственно…»[661].
Не требуется особой проницательности, дабы понять, что гегелевская концепция «господства и рабства» при всей своей идеалистической умозрительности и отрешенности от исторически определенных социально-экономических условий носит ярко выраженный антифеодальный, буржуазно-революционный характер. И это со всей присущей ему основательностью и глубиной показывает Д. Лукач. Анализируя диалектику господства и рабства в разделе «Политическая экономия иенского периода», Лукач отмечает, что «великий путь развития сознания в „Феноменологии…“ проходит через сознание раба, а не господина. В диалектике труда возникает, согласно Гегелю, действительное самосознание, феноменологическая форма разложения античности. „Образы сознания“, в которых воплощается это разложение, – стоицизм, скептицизм и несчастное сознание (возникающее христианство) – возникают в изложении Гегеля именно из феноменологической диалектики рабского сознания»[662].
Таким образом, Лукач показывает, что при всей умозрительности идеалистических конструкций «Феноменологии…» Гегель не вполне отвлекается от реальных исторических условий, в которых христианство возникло как религия рабов, причем стоицизм, как и некоторые другие эллинистические философские течения, составлял его теоретические источники. Конечно, спекулятивная отрешенность гегелевского анализа от реальных, в первую очередь экономических, условий далеко не устраняется указанными обстоятельствами. Однако в такой отрешенности (пусть это не покажется ненужной парадоксальностью) есть определенная, исторически прогрессивная социальная интенция. Гегель не случайно, как полагаем мы, пользуется словом «Knecht», которое обозначает не только (даже не столько) раба, сколько холопа, раба феодалов. Он, правда, не пользуется словом «крепостной», в чем проявляется, на наш взгляд, присущая философу осмотрительность, осторожность. Тем не менее не может быть каких-либо сомнений в том, что критический анализ отношения господство – рабство, несмотря на упоминания об античности, самым непосредственным образом направлен против феодальной формы порабощения человека, которая во времена Гегеля существовала в Германии (в частности в Пруссии) в качестве традиционного крепостного права.
Есть и еще одна немаловажная особенность гегелевского анализа порабощения и эксплуатации человека человеком. Как идеолог буржуазной революции, Гегель, конечно, находится во власти буржуазно-демократических иллюзий. Он убежден в том, что ликвидация феодальных привилегий обеспечит всем членам общества, в соответствии с их способностями, образованием, профессиональной подготовкой и т.д., условия для успешной деятельности в рамках любого «сословия», под которым Гегель понимает не составляющие классово-антагонистическую структуру феодального общества классы, а социальные группы, которые формируются вследствие общественного разделения труда. Свобода совести, с одной стороны, и устранение внеэкономического принуждения – с другой, представляются Гегелю такими условиями, которые снимают преграды на пути свободного развития всех членов общества. Д. Лукач пишет: «Гегель, следовательно, твердо придерживается того взгляда, что общество, конечно, делится на сословия, но что индивидуум принадлежит тому или иному сословию в каждый данный исторический момент согласно своим индивидуальным способностям и по своим делам, а не по принципу наследования. Мы можем поэтому сказать, что гегелевское „всеобщее сословие“ стоит намного ближе к наполеоновскому солдатскому и служилому дворянству, чем дворянству полуфеодальных государств»[663].