Буржуазно-демократические иллюзии представляют собой идеализацию капитализма, которая была неизбежна и в определенной мере исторически прогрессивна в эпоху становления и утверждения этого общественного строя. Гегель, который в отличие от просветителей XVIII в. имеет уже представление о действительной экономической структуре буржуазного общества, сочетает эти иллюзии (без которых вообще не может быть буржуазного мыслителя) с более или менее трезвым пониманием того, что новое общество не является осуществлением просветительского царства разума. В иенской «Реальной философии» Гегель утверждает, что в буржуазном обществе индивидуумы существуют как отчужденные индивиды. Понятие «позитивности» заменяется в «Феноменологии духа» понятием отчуждения. Это не просто терминологическая замена одного понятия другим, отмечает Лукач. Здесь налицо переход от критики феодализма к критическому отношению к новому, буржуазному обществу[664]. Это критическое отношение заключает в себе, как правильно отмечает Лукач, трагическое противоречие, поскольку Гегель трактует буржуазное общество как высшую ступень общественного развития. Он не мог, конечно, в тех исторических условиях, оставаясь на почве признания буржуазного общества, увидеть возможность, а тем более объективную необходимость принципиально иного общественного строя, который навсегда покончит с отчуждением человеческой сущности. Поэтому отчуждение, согласно учению Гегеля, преодолевается только в сознании. В этом положении сказывается не только идеализм и буржуазная ограниченность философа, но и те элементы трезвой критической оценки капиталистического общества, которые были присущи Гегелю.
Противоречия отношения Гегеля к буржуазному обществу позволяют правильно понять примирение с действительностью, которое Гегель возводит в высший принцип философии, так как действительность трактуется как разумная. Несомненно, что в этом примирении, обстоятельный анализ которого дается Лукачем, присутствуют элементы сервилизма, которые Маркс подверг сокрушительной критике в своем анализе гегелевской философии права.
«Гегель, – писал Маркс в 1843 г., – заслуживает порицания не за то, что он изображает сущность современного государства так, как она есть, а за то, что он выдает то, что есть, за сущность государства»[665]. Маркс, однако, был далек от того, чтобы отрицать или преуменьшать значение философии права Гегеля и присущее ей критическое отношение к тогдашней действительности. Возвращаясь к рассмотрению гегелевского учения о праве в 1844 г., Маркс характеризует его в целом как «…критический анализ современного государства и связанной с ним действительности, и самое решительное отрицание всей доныне существующей формы немецкого политического и правового сознания…»[666]. Эти высказывания Маркса убедительно характеризуют противоречивость гегелевского принципа примирения с действительностью. На эту же противоречивость указывал впоследствии Энгельс в своем «Людвиге Фейербахе…», анализируя знаменитый гегелевский тезис: все действительное разумно, все разумное действительно. Классовая ограниченность гегелевского принципа примирения с действительностью достаточно обстоятельно рассмотрена в марксистской литературе. Заслугой Лукача является в данном случае то, что он трактует гегелевский принцип примирения и с положительной стороны, выявляя заключающийся в нем диалектический момент: ориентацию на прогрессивно развивающуюся социальную действительность. Такое «примирение» не только не исключает критического отношения к социальному status quo, но даже предполагает последнее.