Differentia specifica эмпирического знания выявляется прежде всего изучением его истории и предыстории. Пусть это не прозвучит парадоксально: стремление наблюдать, скрупулезно описывать разнообразные природные явления, устанавливать с максимально возможной полнотой и точностью различия между ними, как бы ни были они незначительны, далеко не всегда было свойственно ученым, т.е. людям, занимающимся специализированным исследованием. Такое стремление формируется в процессе исторического становления мировоззренческой установки, заключающей в себе, в частности, высокую оценку познавательного значения личного опыта, чувственного опыта вообще, признание его независимости от веры, общепринятых мнений и т.п. Но и этого недостаточно: необходимо научиться вести систематическое наблюдение, отрешившись от предвзятых допущений. Такое умение дается нелегко. Показательна в этом смысле борьба Ф. Бэкона против беспорядочного опыта, характерного для позднего средневековья, его стремление доказать, что научное значение имеет лишь методический опыт. И тот же Бэкон нередко оказывается в плену тех установок, которые им подвергаются критике. Как отмечает Энгельс, Бэкон «дает в своей естественной истории форменные рецепты для изготовления золота и совершения разных чудес»[668].
Итак, эмпирическое естествознание, основывающееся на систематически организованных наблюдениях и экспериментах, – гносеологический феномен, чуждый средневековому, теологическому мировоззрению. Его исследовательская программа – смелый вызов духовной культуре феодального общества, отражение (не только эвристическое, но и идеологическое) становления капитализма и соответствующего ему образа жизни. Энгельс, подчеркивая, что «настоящее естествознание» начинается только со второй половины XV в., следующим образом характеризует его последующее развитие: «Разложение природы на ее отдельные части, разделение различных процессов и предметов природы на определенные классы, исследование внутреннего строения органических тел по их многообразным анатомическим формам – все это было основным (курсив наш. – Т.О.) условием тех исполинских успехов, которые были достигнуты в области познания природы за последние четыреста лет»[669]. Эта высокая оценка значения эмпирического естествознания в становлении и развитии науки Нового времени не умаляет роли теоретического знания (математики, теоретической астрономии, классической механики) этой эпохи. Энгельс подчеркивает, что конфронтация между наукой и феодальной идеологией на закате европейского средневековья достигает своего кульминационного пункта в гелиоцентрическом мировоззрении Николая Коперника, которое явно противостояло подтверждаемой эмпирическими наблюдениями системе Птолемея.
Р. Декарт, разрабатывавший универсальный, по его убеждению, метод исследования, формулирует правило, которое в наше время звучит настолько тривиально, что лишь его осмысление в контексте переходной исторической эпохи позволяет понять его революционизирующее значение. Он предлагает «делать всюду настолько полные перечни и такие общие обзоры, чтобы быть уверенным, что ничего не пропущено»[670]. Современники Декарта прекрасно понимали нетривиальный характер этого методологического императива, тем более что он был сформулирован рационалистом, математиком, а не естествоиспытателем-эмпириком. В.И. Ленин, подытоживая предысторию науки, подчеркивает, что переход от умозрительных ненаучных теорий к систематическому изучению фактов имел решающее значение в становлении действительно научного знания: «…пока не умели приняться за изучение фактов, всегда сочиняли a priori общие теории, всегда остававшиеся бесплодными»[671]. И развивая эту мысль на примере истории психологии, Ленин подчеркивает: «…прогресс тут должен состоять именно в том, чтобы бросить общие теории и философские построения о том, что такое душа, и суметь поставить на научную почву изучение фактов, характеризующих те или другие психические процессы»[672].