Заключая свое рассмотрение вопроса об отношении производства средств производства и производства средств потребления, я хорошо сознаю, что не являюсь экономистом и мои рассуждения могут вызвать возражения специалистов. Однако, насколько мне известно, экономисты не опубликовали еще исследований по данному вопросу, социальное значение которого, несомненно, привлекает внимание всех, кто близко принимает к сердцу насущные проблемы социалистического строительства. Именно поэтому поставленный вопрос заслуживает, по моему убеждению, делового, свободного от догматических предубеждении, обсуждения.
57. 1987 № 8 (стр. 165 – 171).
Так ли надо писать популярные книги по философии?
(О некоторых положениях в книге А.В. Гулыги «Немецкая классическая философия»)
А.В. Гулыга хорошо известен советскому читателю как автор монографий о философских учениях Канта, Шеллинга, Гегеля. Эти опубликованные в серии «Жизнь замечательных людей» книги написаны хорошим литературным языком, и те читатели, которые не знают учений великих предшественников философии марксизма, несомненно, признательны автору, сумевшему, не усложняя и без того сложных вопросов, доходчиво рассказать о важнейших идеях классиков немецкой философии.
Новая книга А.В. Гулыги подытоживает содержание предшествующих монографий, используя значительную часть содержащегося в них материала. Она также может служить примером хорошего литературного изложения. И мне не пришлось бы выступать с критикой этой книги, если бы в ней не было серьезных теоретических ошибок. Эти ошибки в известной мере имелись и в предшествующих монографиях. Однако рецензенты, справедливо отмечая литературные достоинства этих книг, обходили молчанием эти положения, по-видимому, не считая их существенными недостатками. Какие же ошибки, заблуждения А.В. Гулыги я имею в виду?
Начнем с известного положения Канта: «…мне пришлось ограничить (aufheben) знание, чтобы освободить место вере…»[730]. Отметим, что в первом русском переводе «Критики чистого разума» (1902) речь шла не об ограничении, а об уничтожении знания. Современные английские, французские и некоторые другие издатели «Критики…» также переводят кантовское aufheben словом «упразднить» (abolish, abolir). Читателю, который не знает учения Канта, но знает, что он высоко ценил науку, в особенности естествознание, отвергая какое-либо значение веры в сфере научного исследования, этот общепринятый перевод кантовского aufheben, несомненно, покажется бессмысленным. И А.В. Гулыга, по-видимому, разделяет это представление. Он заявляет, что все имеющиеся переводы указанного высказывания Канта ошибочны, игнорируют многозначность немецкого слова aufheben, которое в определенном контексте означает также «поднять». Не анализируя контекста кантовского высказывания, А.В. Гулыга радикально изменяет весь его смысл, переводя цитируемую фразу следующим образом: «Я должен был поднять (курсив мой. – Т.О.) знание, чтобы освободить место вере» (с. 61 рецензируемой книги). Едва ли кто-нибудь поймет, как можно предоставить место вере путем возвышения знания. Однако суть дела не в алогичности предложенного А.В. Гулыгой перевода знаменитой кантовской фразы, а в том, что, обсуждая это высказывание философа, А.В. Гулыга, по существу, игнорирует вопрос, какое знание (действительное или мнимое) Кант намерен упразднить, ограничить или, как утверждает автор книги, поднять, возвысить. Между тем, стоит лишь рассмотреть слова Канта в связи с предшествующим им рассуждением, чтобы смысл их стал совершенно ясен. Несколькими строками выше цитируемой фразы Кант писал, подытоживая свои рассуждения о метафизике, которую он характеризует как мнимое знание: «Я не могу, следовательно, даже допустить существование бога, свободы и бессмертия для целей необходимого практического применения разума, если не отниму у спекулятивного разума также его притязаний на трансцендентные знания…»[731]. Таким образом, Кант считает, что основные идеи метафизических систем (бог, субстанциальная душа, абсолютная свобода воли) не являются действительными знаниями, лишены всякой теоретической, научной основы. Эти мнимые знания должны быть исключены из сферы теоретического разума, так как их единственным основанием является вера. Вот почему, когда Кант говорит – мне пришлось упразднить знание, чтобы освободить место вере – он имеет в виду упразднение мнимого (метафизического) знания. Это видно не только из данного высказывания, рассмотренного в контексте, но и из других заявлений Канта. Приведем одно из них: «…мы ограничили разум, чтобы он не потерял нити эмпирических условий и не пускался в область трансцендентных оснований…»[732]. Отметим, кстати, что и А.В. Гулыга чувствует, что речь идет об упразднении не действительного, а мнимого знания. Он пишет: «Кант устранил знание из областей, ему не принадлежащих…» (с. 61), т.е. объявил метафизические знания фактически не существующими. Но если это так, то к чему этот алогичный перевод известного, давно разъясненного положения Канта?