Однако дело не только в неправильном переводе, но и в забвении того, чтó составляет сущность кантовского агностицизма. Ведь Кант считает мнимым, метафизическим знанием не только традиционные представления о трансцендентных сущностях, но и любые высказывания о реальности, существующей независимо от сознания и воли познающего субъекта. По его учению все, что познаваемо, не существует независимо от познания, а все независимое от познания принципиально непознаваемо. Это значит, что те природные вещи, процессы, которые познает естествознание, представляют собой продукт познавательной деятельности людей. Следовательно, Кант не только упраздняет мнимое (метафизическое) знание, истолковывая его как верование, но и субъективистски истолковывает объективное содержание науки, всю сферу познания вообще. Именно поэтому в новом русском издании «Критики чистого разума», опубликованном в 1964 г., перевод цитировавшейся выше фразы Канта уточнен: «…мне пришлось ограничить (курсив мой. – Т.О.) знание, чтобы освободить место вере…» Слово «ограничить», по-видимому, лучше передает суть кантовской мысли, поскольку, упраздняя метафизическое псевдознание, Кант, конечно, не упразднял научное знание, хотя и истолковывал его в агностическом духе. Отсюда понятно, почему В.И. Ленин неоднократно подчеркивал, что кантовский агностицизм принижает (а не возвышает, как полагает А.В. Гулыга) знание, разум. Так, в «Философских тетрадях» мы читаем: «Кант: ограничить „разум“ и укрепить веру»[733]. При этом Ленин имеет в виду, как подчеркивается в примечаниях, именно то самое высказываете Канта, которое А.В. Гулыга перевел вопреки его действительному, никем кроме него не оспаривавшемуся смыслу. В тех же «Философских тетрадях» Ленин вновь возвращается к обсуждаемому нами положению Канта, сопоставляя его, в частности, с воззрениями Гегеля, что весьма важно для понимания конкретно-исторического смысла кантовского агностицизма, заключавшего в себе иррелигиозную тенденцию. В.И. Ленин подчеркивал: «Кант принижает знание, чтобы очистить место вере: Гегель возвышает знание, уверяя, что знание есть знание бога»[734]. Как жаль, что А.В. Гулыга обошел молчанием эти в высшей степени важные высказывания В.И. Ленина!
Мы столь подробно остановились на предложенном А.В. Гулыгой переводе известного положения Канта не только потому, что этот перевод, искажая одну из основных идей философа, дезориентирует читателя, но и потому, что он является логически исходным пунктом фактического отрицания агностицизма и субъективизма в философии Канта. «Сам Кант, – пишет А.В. Гулыга, – агностиком себя не признал бы» (с. 46). Это утверждение является, мягко выражаясь, двусмысленным. Известно, что термин «агностицизм» возник примерно через полвека после смерти Канта. Кант, конечно, не называл себя агностиком. Он не присоединился бы к воззрениям Т. Гексли, изобретателя этого термина, который, кстати сказать, ссылался на Юма и Канта. Дело, конечно, не в термине, а в том, что агностицизм – разновидность философского скептицизма. Агностицизм многолик, но суть у него одна. В.И. Ленин пишет: «…агностицизм есть отрицание объективной реальности, данной нам в ощущении»[735]. И если придерживаться этого определения, то Кант, конечно, агностик.