В.И. Ленин разъяснял в борьбе с философским ревизионизмом, что признание «вещей в себе» никоим образом не является специфическим признаком кантианства и агностицизма вообще. Материалистическое решение основного философского вопроса есть не что иное, как признание существования «вещей в себе». Кантианство, агностицизм «начинается тогда, когда философ говорит: вещь в себе существует, но она непознаваема»[742]. Познание, с материалистической, в первую очередь марксистской, точки зрения есть превращение «вещей в себе» (непознанного, но в принципе познаваемого) в «вещи для нас», т.е. познанные вещи. «На деле каждый человек, – подчеркивает В.И. Ленин, – миллионы раз наблюдал простое и очевидное превращение „вещи в себе“ в явление, „вещь для нас“. Это превращение и есть познание»[743].
Нам приходится разъяснять эти азбучные истины гносеологии марксизма потому, что А.В. Гулыга обходит молчанием противоположность марксистского и кантовского понимания независимой от познания реальности. Он ограничивается сугубо односторонней характеристикой «вещей в себе», т.е. отмечая главным образом то, что они воздействуют на нашу чувственность, вызывают ощущения. При этом в особенности подчеркивается, что «вещи в себе» правильнее называть «вещи сами по себе». При этом даже утверждается, что к концу прошлого века «словосочетание „в себе“ в аналогичных случаях (т.е., по-видимому, при переводе кантовских текстов. – Т.О.) стало архаизмом, „по себе“ – нормой литературного языка» (с. 307). Выходит, таким образом, что В.И. Ленин, написавший «Материализм и эмпириокритицизм» в начале нашего века, пользовался преимущественно архаическим выражением. Впрочем, мы не имеем ничего против того, чтобы «вещь в себе» называлась там, где это уместно, «вещь сама по себе». Именно так она именуется в последнем русском переводе кантовских «Пролегомен» (см. Соч., т. 4, ч. 1). Удивительно другое: А.В. Гулыга выдает всем известное обстоятельство за свое собственное открытие.
Но оставим в стороне претензии автора, хотя они, несомненно, нацелены на одностороннее толкование «вещей в себе» как действительных, материальных предметов, находящихся вне нас и вызывающих наши ощущения. Гораздо важнее вопрос о коренном отличии материалистического понимания «вещей в себе» от кантовского, агностического и в конечном счете идеалистического. Этому важнейшему вопросу А.В. Гулыга посвящает всего несколько строк. И это тоже не простое упущение. Признавая тот очевидный факт, что согласно Канту наше знание, как бы глубоко ни проникло оно в суть явлений, «все же не будет знанием вещей, каковы они на самом деле» (с. 45), отмечая, что в кантовском противопоставлении явлений и «вещей в себе» наличествует «опасная тенденция агностицизма» (только тенденция, не более!), А.В. Гулыга истолковывает кантовскую концепцию «вещей в себе» как предвосхищение диалектико-материалистического учения о развитии знания, его относительности, незавершенности. «Границы опыта, – пишет А.В. Гулыга, – непрерывно расширяются. Но сколько бы ни увеличивались наши знания, эти границы не могут исчезнуть, как не может исчезнуть горизонт, сколько бы мы ни шли вперед… Против необоснованных претензий науки, догматического предрассудка о ее всесилии (который в наше время именуется „сциентизмом“) и направлено по существу учение Канта о вещах самих по себе… его трансцендентная „вещь сама по себе“ служит напоминанием, что предела познанию нет и быть не может» (с. 46).
На наш взгляд, нет необходимости доказывать, что учение об абсолютно непознаваемых «вещах в себе» (объективной реальности) не имеет ничего общего с диалектико-материалистической концепцией исторической ограниченности всякого знания. Марксистское понимание относительности объективной истины предполагает отражение познанием объективной действительности, в то время как, по Канту, процесс познания не имеет дела с объективной действительностью и представляет собой постижение сознанием созданной «подсознанием» природы, не реальной, существующей независимо от человека природы, а совокупности «явлений», образованных рассудочным категориальным синтезом.