Называя «вещь в себе» вещью самой по себе, А.В. Гулыга тем самым, по-видимому, хочет подчеркнуть, что у Канта речь идет о действительных вещах, как они существуют безотносительно к познавательной деятельности. Увы, это, конечно, заблуждение, ибо вещи в реальном смысле слова (тело, вещество и т.п.) представляют собой, по Канту, лишь явления, т.е. представления, синтезированные рассудком, согласно формальным правилам мышления.
Все исследователи философии Канта отмечают амбивалентность «вещи в себе» в системе трансцендентального идеализма. Однако А.В. Гулыга предпочитает не затрагивать этого вопроса, создавая впечатление, что здесь перед нами материалистическая сторона кантовской философии, и только. В.И. Ленин замечательно вскрыл в кантовском понятии «вещи в себе» антитезу материализма и идеализма. А наш уважаемый автор, цитируя известную ленинскую характеристику основной черты философии Канта, исключает из цитаты именно то, что Ленин говорит об амбивалентности «вещи в себе». Вот это ленинское положение: «Когда Кант допускает, что нашим представлениям соответствует нечто вне нас, какая-то вещь в себе, – то тут Кант материалист. Когда он объявляет эту вещь в себе непознаваемой, трансцендентной, потусторонней, – Кант выступает как идеалист»[744]. Естественно возникает вопрос: почему А.В. Гулыга совершенно игнорирует этот второй, идеалистически-агностический аспект кантовской «вещи в себе»? Не считает ли он его чем-то второстепенным, каким-то не согласующимся с основным содержанием философии Канта отклонением? Если это не так, то почему же он обошел молчанием многочисленные высказывания Канта о «вещи в себе» как духовной сущности? Такие высказывания абсолютно неизбежны в системе Канта: ведь если интеллект творит мир явлений, то сам он, интеллект, никак не может быть явлением. Так, например, Кант заявляет, что разум «не есть явление и не подчинен никаким условиям чувственности»[745]. Развивая эту мысль несколько ниже, Кант пишет, что разум «остается одинаковым во всех поступках при всех обстоятельствах времени, но сам не находится во времени…»[746].
То обстоятельство, что Кант вынужден был рассматривать «вещь в себе» не только как непознаваемое нечто, существующее по ту сторону познания, но и как наше внутреннее Я, интеллект, на познание которого претендует его система, убедительно свидетельствует о том, что Кант не нашел выхода из противоречий созданной им системы. Энгельс констатирует этот факт как крушение исходных положений философии Канта, выявляющееся, в частности, в вопросе «о мыслящем „я“, в котором он тоже обнаруживает некоторую непознаваемую вещь в себе»[747].
Мы могли бы и дальше заниматься анализом ошибочных положений, которых, увы, немало во всех разделах книги А.В. Гулыги. Мы не исчерпали и ошибочных положений, содержащихся и в разделе о Канте. Читателям, интересующимся анализом этих, не рассмотренных нами ошибочных положений, мы можем рекомендовать рецензию И. Нарского и Б. Калинникова, опубликованную в № 3 «Философских наук» за 1987 г.
В заключение хотелось бы отметить примечательный, заслуживающий глубокого сожаления факт. В первом номере «Нового мира» за 1987 г. профессор А.Ф. Лосев опубликовал рецензию на книгу А.В. Гулыги. В этом, можно сказать, похвальном слове он, между прочим, заявляет, что А.В. Гулыга «снимает с Канта обвинение в агностицизме». Кто же, спрашивается, обвинял Канта в агностицизме? Не будем перечислять домарксистских и современных буржуазных философов, критиковавших агностицизм Канта, хотя среди них были и такие великие мыслители, как Фихте и Гегель. Главными обвинителями, давшими научный анализ агностицизма Канта, вскрывшими его глубокие гносеологические корни, были, конечно, Маркс, Энгельс, Ленин.
Отрицая, разумеется с оговорками, агностицизм Канта, неправильно интерпретируя априоризм, трансцендентальную логику и учение о «вещи в себе», А.В. Гулыга дезориентирует читателя, который ищет в популярной книге достоверные сведения, тщательно продуманные оценки, а не субъективное рассуждательство или показную ученость.
Кант – гениальный мыслитель. Его заблуждения – заблуждения гения, в которых всегда таится глубокое прозрение, догадка, предвосхищение истины. А.В. Гулыга, выступивший в роли адвоката-защитника Канта, не заметил ни одной подобной проблемы в его философии. Он старался лишь затушевать заблуждения гения вместо того, чтобы исследовать те факты, которые Кант впервые открыл и, будучи идеалистом, мистифицировал.