59. 1988 № 4 (стр. 3– 17).
Homo Sapiens преодолевает свою видовую ограниченность
Человек, по глубокомысленному определению Б. Франклина, значение которого подчеркивал К. Маркс, есть животное, создающее орудия труда. Парадоксальность этой дефиниции проистекает из того несомненного факта, что животные не создают орудий труда. Следовательно, животное, создающее орудия труда, не есть животное. Парадокс, однако, заключается не столько в дефиниции, сколько в самой жизни. Человек действительно есть животное и вместе с тем уже не животное. И это противоречие не может быть разрешено указанием на то, что человек в одном отношении животное, а в другом – не животное. Все обстоит несравненно сложнее, так как оба аспекта человеческого бытия одинаково существенны, и недооценка биологических характеристик человека несовместима не только с естествознанием, но и с мировоззрением «реального гуманизма», аутентичной, научной формой которого является марксизм-ленинизм. Трудно представить себе плачевные последствия, к которым может привести (и нередко приводит) недооценка биологических особенностей человека. Понятно поэтому, почему некоторые исследователи-марксисты, нисколько не умаляя социальной сущности человека, полагают, что его следует определять как биосоциальное существо. Однако многие животные являются биосоциальными существами. К ним, в частности, относятся и человекоподобные обезьяны – наши ближайшие животные предки. Таким образом, биологические, видовые характеристики человека, как бы ни были они существенны, не образуют его differentia specifica. Это, конечно, не означает, что социальное и биологическое в человеке обособлены друг от друга. Процессы, совершающиеся в человеческом организме, несомненно подчиняются биологическим закономерностям. Эти процессы подчиняются также физическим, химическим закономерностям. Однако не природные, а социальные закономерности специфически определяют человеческое бытие. Иное дело, что специфическое и неспецифическое, в той мере, в какой оно существенно, необходимо образуют диалектическое единство. Это в особенности справедливо по отношению к человеку, так как биологическое в человеке носит, конечно, специфический характер. Оно в значительной мере преобразовано общественным развитием[768].
С этой точки зрения правильнее говорить о диалектике тождества и различия, которая впервые была основательно исследована Гегелем. Тождество содержит в себе различие; различие заключает в себе тождество. Различие и тождество образуют, таким образом, единство противоположностей. Ставить вопрос, чего больше в этом единстве человеческого и животного (биологического), тождества или различия, явно лишено смысла, так как и тождество и различие носят здесь не количественный, а качественный характер. Существенны и различие и тождество. Больше того: чем существеннее различие, тем существеннее и тождество. В этом, собственно, и заключается загадочное во многих отношениях единство человеческого и животного, социального и биологического, характеризующее человека и только человека.
Человек занимает определенное место в общепринятой классификации животных, подразделяемых на типы, классы, отряды, виды и т.д. Он принадлежит к отряду приматов, к которым относятся и разные виды обезьян; некоторые из них называются человекоподобными. С биологической точки зрения, не только правомерной, но и правильно отражающей (в известных границах) определенную действительность, отличие человека от обезьян, так же как и различия между антропоидами являются видовыми различиями. Констатация этого факта может вызвать недоумение и даже возмущение: ведь видовые различия – наименьшие стабильные, воспроизводящиеся из поколения в поколение, различия между живыми существами. Таковы различия между лошадью и ослом, фиалкой и анютиными глазками. И если не выходить за границы биологии, то есть определенного аспекта реального существования человека, то отличие человекоподобного орангутана от лошади покажется более существенным, чем его отличие от человека. В действительности, однако, орангутан ближе к лошади, чем к человеку, так как характеристика и лошади, и обезьяны исчерпывается совокупностью их биологических признаков, в то время как характеристика человека как биологического организма указывает лишь на его биологическое отличие от других животных. И сколько бы мы ни повторяли, что человек, разумеется, есть животное, то, что отличает его от других приматов, не есть только видовое отличие. Это отличие несравненно более существенно, радикально; оно в известном смысле превосходит любое различие в мире животных, пусть даже такое «чудовищное», как отличие слона от амебы. Это значит, что отличие человека от всех других животных, если, конечно, оно берется во всей полноте своего исторически развившегося содержания, прорывает все биологические границы и определенности. Существуют такие «параметры» человеческого существа, которые позволяют говорить о его несоизмеримости со всеми другими живыми существами. «Важно подчеркнуть, – пишет И.Т. Фролов, – что, поскольку с завершением антропогенеза человек, сохраняя свою биологическую природу, превращается вместе с тем в общественное существо, человеческая действительность включает не только естественные, природные, но и искусственные, „сверхприродные“ социальные и культурные факторы». Специфичность человеческого существа состоит, следовательно, в том, что «его превращение в „сверхбиологическое“ существо в основном освободило его из-под власти эволюционных механизмов»[769].
768
Единство социального и биологического нисколько не мешает разграничению того и другого. Уже И. Кант разграничивал «исследование того, что делает из человека природа», и «исследование того, что он, как свободно действующее существо, делает или может и должен делать из себя сам» (