Спиноза не без основания называл человека res cogitandi. И все же он ошибался, так как познание в широком смысле слова, предполагающее прежде всего элементарные познавательные акты (например, идентификацию предметов), присуще не только человеку. Некоторые современные исследователи рассматривают простейшие познавательные акты как бессознательные реакции, присущие даже простейшим живым существам, поскольку они обладают способностью приспособления к окружающей среде. Раздражимость растений является с этой точки зрения если не знанием, то во всяком случае предзнанием. Разница между многообразной, специализированной, в известной мере даже автономной познавательной деятельностью людей и этими элементарными актами, устанавливаемыми биохимией, конечно, колоссальна. Но и здесь проявляет себя диалектика тождества и различия, общего и особенного.
Несостоятельность антропоцентристской модели объяснения поведения животных очевидна. Но столь же несостоятельно абсолютное, антидиалектическое противопоставление человека животному, социального – биологическому, поскольку и познавательная деятельность человека предполагает центральную нервную систему, которая во всяком случае у высших животных получает значительное развитие. Энгельс писал: «Нам общи с животными все виды рассудочной деятельности: индукция, дедукция, следовательно, также абстрагирование… анализ незнакомых предметов (уже разбивание ореха есть начало анализа), синтез (в случае хитрых проделок у животных) и, в качестве соединения обоих, эксперимент (в случае новых препятствий и при затруднительных положениях). По типу все эти методы – стало быть, все признаваемые обычной логикой средства научного исследования – совершенно одинаковы у человека и у высших животных. Только по степени (по развитию соответствующего метода) они различны»[781]. Этот вывод, подытоживающий научные данные своего времени и многовековой повседневный опыт людей, так или иначе общающихся с животными, подтверждается и новейшими естественнонаучными исследованиями, которые обогащают и конкретизируют наше понимание психики и познавательных действий животных, отметая вместе с тем некоторые основанные на аналогии представления обыденного сознания.
Разные животные в разной степени способны фиксировать значительные и незначительные различия между предметами, с которыми они сталкиваются, идентифицировать эти различия в изменившейся ситуации. Память, сообразительность, изобретательность также различны у животных разных видов и в известной мере также у индивидов, принадлежащих к одному виду. При этом, однако, все эти способности заранее определены и ограничены основными видовыми характеристиками животного. «Орел видит значительно дальше, чем человек, но человеческий глаз замечает в вещах значительно больше, чем глаз орла, – пишет Энгельс. – Собака обладает значительно более тонким обонянием, чем человек, но она не различает и сотой доли тех запахов, которые для человека являются определенными признаками различных вещей. А чувство осязания, которым обезьяна едва-едва обладает в самой грубой, зачаточной форме, выработалось только вместе с развитием самой человеческой руки, благодаря труду»[782]. Многочисленные описания жизни животных показывают, как взрослые особи обучают своих детенышей всему тому, что необходимо для жизни особи данного вида. В одних случаях это умение охотиться, в других – умение использовать особенности среды обитания для того, чтобы укрыться от опасного врага, но во всех случаях – способность адекватно реагировать на определенные предметы. Опыт дрессировки животных показывает, что присущие им познавательные способности поддаются совершенствованию в достаточно широких пределах. Условно-рефлекторный характер действий животных не исключает их познавательного характера. И у человека многие основанные на знании действия становятся в конечном итоге не просто привычными, но, в сущности, рефлекторными действиями. Шофер тормозит автомобиль соответственно сигналу светофора совершенно машинально, хотя вначале это действие носило характер сознательного усилия.