Л.В. Крушинский, занимавшийся этологическими исследованиями, полагал, что традиционное противопоставление человека животным как существа, обладающего разумом, существам, лишенным его, – последняя дань идеалистическому и религиозному воззрению на человека. Однако насколько правомерно связывать с идеализмом и религией представление о радикальном отличии человека от животного, представление, которое возникло в эпоху, когда это различие действительно стало радикальным? И разве человек не является в самом деле уникальным существом? В статье «Есть ли разум у животных?» Л.В. Крушинский в основном положительно отвечает на этот вопрос, исходя из операционального определения разума как совокупности определенных целесообразных действий, выполняемых для достижения более или менее очевидной цели. Он пишет: «Признавая способность к сложным отвлеченным операциям типа обобщения (и экстраполяции как частному случаю обобщения) и к нестандартному использованию личного навыка в качестве выражения элементарной рассудочной деятельности, мы должны констатировать ее проявление и у пчелы»[783].
С нашей точки зрения, основанной, как и всякое философское воззрение, на теоретическом подытоживании исторического развития знания и практики, вопрос о способности животных мыслить все еще остается нерешенным. Операциональное определение мышления безусловно необходимо для объективного исследования психики животных, но оно отвлекается именно от психики. Между тем мышление, во всяком случае в той форме, которая наиболее исследована наукой, – человеческое мышление предполагает существование не только психики, но и сознания, то есть наиболее развитой формы психического. Правда, бихевиористская психология отрицает существование сознания вообще, пытаясь объяснить мышление просто как совокупность более или менее целесообразных действий. Это сведение мышления, сознания к одному лишь поведению отвлекается от того факта, что у человека действие сплошь и рядом является результатом предшествующего ему обдумывания, взвешивания мотивов, выбора, а именно наличие этой предварительной стадии, то есть своеобразия мотивации и, в частности, наличие различного рода соображений, допущений в качестве основания действия, существенным образом характеризует человеческое поведение. Однако и поведение животных, обладающих развитой центральной нервной системой, не сводится к рефлекторным ответам на поступающие извне воздействия. И дело не только в том, что животному присущ, так сказать, внутренний стереотип поведения, относительно независимый от внешних воздействий. Поэтому они по-разному реагируют на одни и те же воздействия извне. Признавая способность животных познавать определенные вещи, свойства, обнаруживая при этом нередко высокоразвитую способность идентификации явлений, нельзя объяснить эти факты без допущения чего-то аналогичного мышлению, сознанию, разуму. Конечно, человеческое мышление, сознание предполагает не только наличие головного мозга, но и социальную среду. Однако биологически мышление есть функция мозга, и человеческому мышлению филогенетически, по-видимому, предшествуют аналогичные формы психической ориентации, нечто вроде пред-сознания, пред-разума.
Лейбниц утверждал, что человек отличается от животного способностью к априорному мышлению. Смысл этого положения (если отвлечься от идеалистической интерпретации априорного), очевидно, заключается в том, что лишь высокоразвитое, понятийное мышление специфическим образом характеризует человека.
Научное объяснение «мышления» животного, по-видимому, возможно без допущения того, что оно совершает логические операции, то есть выводы из обобщений, понятий. Основанием для «вывода» у животного является ощущение, восприятие определенного факта, который соответственно внутреннему (в основе своей видовому) стереотипу означает искомую добычу, опасность или просто нечто неизвестное, вызывающее настороженность и т.п.
Нет оснований утверждать, что животные отдают себе отчет в том, что им известно: едва ли они имеют хотя бы малейшее представление о том, что нечто им непонятно. У них нет, следовательно, знания о собственном знании, так же как нет осознания своих восприятий внешнего мира[784]. Они воспринимают известное там, где оно оказывается предметом восприятия, но эта идентификация объекта не является вместе с тем самоидентификацией субъекта. Правда, и человек сплошь и рядом не знает того, что он знает, что, например, запечатлелось в его памяти без всяких познавательных усилий, то есть помимо изучения, наблюдения, сознательного фиксирования. Поэтому человек иной раз вспоминает и такие факты, относительно которых у него не было, как ему известно, никаких представлений. Однако неосознаваемое человеческим индивидом знание превращается в осознанное знание, когда это становится необходимым.
784
К. Лоренц, который специально подчеркивает в своих исследованиях то, в чем животные, по его убеждению, похожи на людей, приходит, в частности, к следующему выводу: «В эмоциональном плане животные гораздо ближе к нам, чем обычно считается. Способность рационально мыслить – вот где лежит пропасть, разделяющая людей и животных» (