Таким образом, налицо парадоксальная ситуация: действительное поведение людей, постоянно вступающее в противоречие с нравственными императивами, ни в малейшей степени не дискредитирует эти императивы. Напротив, их необходимость все более осознается, их обоснование приобретает все более глубокий характер. Одним из элементов такого обоснования становится понимание аморализма как исторически обусловленного и, по существу, исторически преходящего явления, которое может и должно быть преодолено в ходе общественного прогресса благодаря уничтожению нищеты, отчуждения личности, социального неравенства.
История человечества, поскольку она превращается во всемирную историю, по-новому ставит вопрос о простых нормах нравственности, так как речь уже идет о взаимоотношениях между народами, сотрудничающими в сфере экономики, политики и культуры. В этой связи становится понятной необходимость регулятивного принципа международных отношений, сформулированного Марксом. Необходимо, писал Маркс, добиваться того, «чтобы простые законы нравственности и справедливости, которыми должны руководствоваться в своих взаимоотношениях частные лица, стали высшими законами и в отношениях между народами»[798].
Это было написано более века тому назад. В те времена сформулированный Марксом нравственный императив международных отношений, вероятно, представлялся большинству людей чем-то вроде благого утопического пожелания. Однако Маркс гениально предвосхищал будущее человечества, неразрывно связанное с прогрессирующим сближением народов, с их развивающимся единством. Конечно, общечеловеческая задача, необходимость которой научно обосновывал Маркс, все еще не решена. Но теперь мы ближе к ее решению, чем в XIX в. А главное состоит в том, что объективная необходимость осуществить этот императив стала еще более настоятельной, неотложной. Таким образом, новое мышление, необходимость которого была впервые осознана вследствие реальной и возрастающей опасности самоуничтожения человечества в ядерной войне, является единственной альтернативой. Оно еще не стало новой универсалией культуры, но мы убеждены в том, что оно станет таковой.
Подводя итоги, я могу сказать, что универсалии культуры являются частью фактом, частью императивом, который также надо рассматривать как феномен культуры. Превращение истории человечества во всемирную историю означает становление универсалий культуры в масштабе человечества. Современные глобальные проблемы, проблема выживания человечества прежде всего, стимулируют становление новых культурных универсалий. Они необходимы для того, чтобы коренной исторический вопрос нашей эпохи – «быть или не быть» – был решен в интересах всего человечества.
62. 1989 № 10 (стр. 60 – 72).
Размышления о реальном гуманизме, отчуждении, утопизме и «позитивизме»
Статья видного югославского философа, академика М. Марковича, опубликованная в «Вопросах философии» № 9, 1989 г., не может не привлечь внимания читателя. Стремление к целостному осмыслению важнейшего содержания марксистского мировоззрения (философии прежде всего) безотносительно к тому обстоятельству, что в разные исторические эпохи на первый план выдвигаются то одна, то другая его сторона, несомненно, является актуальной задачей. Правомерность ее постановки очевидна: деструктивные процессы в ходе строительства социалистического общества получили свое отражение и в философии. Догматизация общественного сознания и неотделимая от нее догматизация марксизма были деформацией его сущности, ибо марксизм – не догма, а руководство в исследовательском поиске и практической деятельности.
Здесь не место обсуждать вопрос о причинах этого явления. Укажем лишь на факт, засвидетельствованный историей всех наук: ни одна истина не застрахована от догматической мумификации. И именно в этой связи со всей остротой встает перед нами, марксистами, вопрос: что образует важнейшее содержание мировоззрения марксизма? М. Маркович совершенно правильно отвечает на этот вопрос: гуманизм, реальный гуманизм.
Некоторые исследователи исторического процесса формирования марксизма утверждают, что ранние произведения Маркса, относящиеся к периоду, когда он еще не стал основателем учения, названного его именем, проникнуты страстным, воинствующим гуманизмом, в то время как в своих последующих трудах, особенно в «Капитале», Маркс выступает не столько как гуманист, сколько как «экономический материалист», исследующий закономерности развития того самого общественного строя, который он ранее просто отвергал как бесчеловечное социальное устройство. М. Маркович отвергает это, выражаясь его словами, «искусственное противопоставление молодого Маркса как гегельянца и гуманиста зрелому Марксу» (с. 36). Основные гуманистические идеи Маркса, подчеркивает он, остаются теми же на всем протяжении его деятельности. И с этим тезисом нельзя не согласиться, однако же не без существенной, на мой взгляд, поправки. «Капитал» Маркса, как и произведения зрелого марксизма в целом, являются несравненно более содержательным, более научным, более доказательным обоснованием и развитием гуманизма, чем его ранние произведения, несмотря на то, что термин «гуманизм» встречается в «Капитале» реже, чем в «Экономическо-философских рукописях 1844 года».