Завершая рассмотрение проблемы отчуждения в рамках намеченной М. Марковичем тематики, хотелось бы отметить, что для некоторых интерпретаторов марксизма характерна абсолютизация понятия отчуждения, посредством которой стирается принципиальное отличие учения Маркса от тех учений, которые были его теоретическими источниками. Так, уже упоминавшиеся выше С. Ландгут и И. Майер предлагали заменить известное положение «Манифеста Коммунистической партии» – «История всех до сих пор существовавших обществ была историей борьбы классов» – следующим тезисом: «Вся предшествующая история есть история самоотчуждения человека»[817]. Эта чуждая марксизму постановка проблемы отчуждения, игнорирующая противоположность основных классов капиталистического общества, получила дальнейшее развитие в работах Г. де Мана, Ж. Ипполита, П. Боннеля, М. Рюбеля, И. Фетчера и многих других западных ученых. Один из них, Ж. Кальвез, философствующий с позиций неотомизма, утверждает, что категория отчуждения образует каркас марксова «Капитала». Развивая эту мысль, Кальвез возглашает: «Маркс перенес тему отчуждения на уровень политической экономии. „Капитал“ – не что иное, как теория фундаментального отчуждения, которая включает в себя и отчуждение в сфере экономической идеологии»[818].
М. Маркович, к сожалению, не выражает своего отношения к такого рода интерпретации отчуждения и действительного социального содержания марксизма. Он полемизирует лишь с французским марксистом Л. Альтюссером, труды которого, несмотря на содержащиеся в них весьма спорные положения, развивают, усиливают интерес к марксизму во всех капиталистических странах.
Спекулятивное возвеличение понятия отчуждения, превращение его во всеобщий принцип объяснения, ключевую категорию философии истории давно уже вызывает обоснованные возражения у тех далеких от марксизма исследователей, которые занимаются конкретным анализом социальных феноменов. Четверть века тому назад американский социолог Д. Бэлл писал: «Несмотря на то, что можно симпатизировать идее отчуждения, те, которые объявляют это понятие центральным уже у Маркса, лишь создают новый миф. Как политическое усилие ревизионистов внутри марксистского лагеря, это может иметь некоторую политическую ценность… Как интеллектуальное усилие – это ложно»[819]. Приходится лишь пожалеть, что М. Маркович не прислушался к этому трезвому, несомненно знакомому ему исследователю.
Статья М. Марковича, как я уже указывал выше, представляет собой попытку целостного осмысления марксизма. Естественно поэтому, что автор статьи не мог не поставить вопроса об отношении Маркса к утопическим социалистическим (и коммунистическим) учениям. На мой взгляд, это действительно важный вопрос, учитывая в особенности то обстоятельство, что в нашей литературе отсутствует серьезное типологическое исследование социалистических и коммунистических утопий. В учебных пособиях говорят, например, об утопическом социализме как об одном из источников марксизма. Но наряду с критически-утопическим социализмом Сен-Симона, Фурье, Оуэна существовал, как известно, феодальный утопический социализм, а также буржуазные и мелкобуржуазные социалистические утопии. Современниками Маркса и Энгельса были такие выдающиеся утопические коммунисты, как О. Бланки, В. Вейтлинг, Т. Дезами, Ж. Гей. О последних двух основоположники марксизма, в частности, писали, что они «развивают, подобно Оуэну, учение материализма как учение реального гуманизма и как логическую основу коммунизма»[820]. Здесь есть над чем задуматься, что сделать предметом исторического и критического исследования. Не является ли, например, представление Маркса и Энгельса о том, что эпоха социалистических революций уже наступила (в середине XIX века), известной уступкой утопическому коммунизму? Следует, впрочем, отметить, что в ходе работы над «Капиталом» Маркс пересмотрел это представление.
М. Маркович не касается ни одного из указанных выше вопросов. Это, разумеется, не может быть упреком в его адрес. Эта констатация необходима мне лишь для того, чтобы подчеркнуть, что его постановка вопроса об отношении Маркса к утопическим теориям носит более радикальный характер. Маркс, пишет М. Маркович, «должен быть признан утопическим мыслителем, если рассмотреть его в сопоставлении с мелкобуржуазными позитивистски настроенными учеными второй половины девятнадцатого века» (с. 40). Утопизм в данном случае противопоставляется позитивизму в самом широком смысле слова. Такого рода позитивизм отличается некритическим отношением к социальному status quo, и Маркс, разумеется, был его противником. Но правильно ли, констатируя противоположность учения Маркса некритическому позитивизму консервативных буржуазных идеологов, называть Маркса «утопическим мыслителем»? Не означает ли такая трактовка утопизма фактического согласия с К. Маннгеймом, который в своей известной книге «Идеология и утопия» характеризовал утопию как противопоставление социальной реальности отрицающего ее идеала? На мой взгляд, М. Маркович по меньшей мере приближается к этой точке зрения, игнорирующей принципиальное различие между научной и утопической критикой социальной действительности. Подтверждением этого может служить следующее заявление М. Марковича: «…Если утопическая традиция выступает хранительницей моральных ценностей, направленных на необходимость замены существующих форм жизни, то, наверное, элемент утопического сознания все время присутствует в марксовой теории: в его воззрении на пролетариат как на класс „в себе“, в его идее социальной революции как всеобщего человеческого освобождения и в его представлении о коммунистическом обществе» (с. 38 – 39).
819