Нельзя не отметить, что Гегель вполне осознает трудности, к которым неизбежно приводит отрицание абстрактных истин, так же, как и его понимание конкретности истины, как ее атрибутивного определения. Ведь если конкретная истина есть единство различных определений, то тут же встает вопрос: не является ли каждое из этих определений, вследствие своей неизбежной неполноты, односторонности, абстрактной истиной? А если это так, то не правильнее ли определять конкретную истину как единство односторонних, или абстрактных истин? Конечно, синтез односторонних истин есть преодоление, а тем самым и отрицание их односторонности. В этом смысле конкретная истина выступает как диалектическое отрицание абстрактных истин, что, однако, никоим образом не ставит под вопрос их существование. Чтобы преодолеть отмеченные выше трудности, Гегель проводит принципиальное различение между истинностью и правильностью. Суждение может быть правильным, т.е. вполне адекватно определять, воспроизводить какой-либо предмет или присущее ему свойство, но это вовсе не означает, что оно истинно. «Мы, – говорит Гегель, – можем иметь в своей голове много правильного, что вместе с тем неистинно»[1096]. Это заведомо искусственное разграничение (и противопоставление) правильного и истинного систематически развивается Гегелем в его учении о суждениях и умозаключениях. Суждение типа «роза красна» является, согласно Гегелю, правильным, но отнюдь не истинным. Ведь роза обладает многими качествами, о которых нет речи в данном суждении. Кроме того, предикат «красна» относится не только к розе, но и ко многим другим предметам.
Рассматривая суждение необходимости, Гегель приводит в качестве примера суждение: «Золото есть металл». И это суждение характеризуется им как правильное, но не истинное, не конкретное, ибо не одно только золото – металл; имеется множество различных металлов, и каждый из них существенно отличается от золота. Высшую форму суждения Гегель называет суждением понятия, которое, в отличие от предшествующих типов суждений, предполагает известную полноту определений. Примером такого суждения может быть следующее высказывание: «дом (род), будучи таким-то и таким-то (особенность), хорош или плох»[1097]. Казалось бы, такое суждение, предполагающее синтез различных определений, должно быть признано конкретной истиной. Однако, по Гегелю, и это суждение, как высказывание о некоем чувственно воспринимаемом объекте является лишь правильным. Истина слишком высокое слово, чтобы относить его к каким-либо чувственно воспринимаемым объектам. Высказывания о такого рода объектах не могут быть более, чем правильными; истина же имеет своим предметом идеальное. Поэтому и понятие, если оно является лишь понятием о предметах чувственно воспринимаемого мира, т.е. если оно не постигается как субстанциальное, самодостаточное мышление, образует не истинное, а всего лишь правильное суждение. И здесь Гегель неожиданно, грубо говоря, проговаривается: «понятие, ограничивающееся понятием просто как таковым, еще не полно и дошло еще только до абстрактной истины»[1098].
Итак, Гегель прямо признает (и даже подчеркивает курсивом), что определенные, отнюдь не ложные суждения, представляют собой абстрактные истины. Этот гегелевский вывод, логически вытекающий из имеющего фундаментальное значение для его системы разграничения истинного и правильного, неизбежно вступает в конфликт с категорическим утверждением философа: абстрактной истины нет, истина всегда конкретна. И это, конечно, не случайный конфликт, не простая непоследовательность, относящаяся не столько к содержанию системы Гегеля, сколько к отдельным его высказываниям, формулировкам. Речь идет о главном, а именно о панлогистском понимании истины.
У Платона, который в данном отношении является прямым предшественником Гегеля, истина, а также благо, прекрасное являются не человеческими понятиями, представлениями, а сверхчеловеческими, сверхприродными, трансцендентными идеями, архетипами, изначальными источниками того, что в человеческой, посюсторонней жизни почитается как истинное, благое, прекрасное. Платоновское учение об идеях, предшествующих посюсторонним явлениям в качестве их архетипов, праобразов, трансформируется у Гегеля в понятии «абсолютной идеи», о которой утверждается: «единственно лишь абсолютная идея есть бытие, непреходящая жизнь, знающая себя истина и вся истина»[1099]. Отсюда понятно, почему философия определяется Гегелем как наука об истине, понимаемой как изначальная, субстанциальная реальность. С этой точки зрения, науки, поскольку они изучают эмпирически реальное, достигают лишь правильных представлений о нем, но не постигают истины, которая «должна быть абсолютным предметом философии, а не только целью, к которой философия стремится»[1100].
1099
1100