Несводимость познавательного содержания мышления, каковы бы не были его формы, к эмпирическим данным самым очевидным образом обнаруживается в категориях, которыми оперирует мышление. Это – необходимые формы мышления, без которых оно невозможно даже на уровне обыденного опыта. Категории – формы всеобщности, которые, естественно, не могут быть почерпнуты из чувственных данных. Образование и развитие категориального аппарата мышления – многовековый исторический процесс, который продолжается и в наше время и притом в ясно выраженной форме, благодаря революционизирующим фундаментальные науки открытиям. Учение о категориях составляет весьма важный раздел теории познания.
Нельзя сказать, что Маркс и Энгельс уделяли много внимания гносеологическому исследованию категорий. Тем не менее, следует отметить диалектический анализ причинно-следственного отношения в работах Энгельса, так же как и его, основанное на материалистической переработке гегелевской диалектики, понимание конкретного тождества, которое в отличие от абстрактного тождества, являющееся одним из основных понятий формальной логики, содержит в себе различие, существенное различие. Вместе с тем, важно подчеркнуть, что ряд категориальных форм мышления не получили в системе диалектического материализма основательной разработки. Укажем в этой связи на проблему необходимости и случайности. Маркс в «Капитале», исследуя товарное обращение, показывает, что это объективно-необходимый, вследствие разделения труда, экономический процесс складывается из случайных актов купли-продажи. Необходимость складывается из случайностей, вырастает из них, обусловлена ими, осуществляется посредством случайностей. К сожалению, этот в высшей степени важный диалектический вывод не получает систематического философского развития в трудах основоположников марксизма. Энгельс в «Диалектике природы» подвергает основательной критике как антидиалектическое отрицание случайностей, так и представление о случайном как несущественном в природных процессах. Ссылаясь на учение Ч. Дарвина, он справедливо подчеркивает: «Случайность опрокидывает существовавшее до сих пор понимание необходимости. Прежнее представление о необходимости отказывается служить. Сохранять его – значит навязывать природе в качестве закона противоречащее самому себе и действительности произвольное человеческое определение, значит тем самым отрицать всякую внутреннюю необходимость, значит вообще объявлять хаотическое царство случая единственным законом живой природы»[1184]. Этот вывод, почерпнутый из учения Ч. Дарвина, излагается Энгельсом и в более обобщенной форме, т.е. распространяется на всю совокупность природных явлений. Однако как только Энгельс переходит к рассмотрению общественной жизни, его понимание отношения необходимость-случайность начинает изменяться. Случайности теперь уже трактуются не как то, из чего складывается необходимый процесс, а как нечто, образующее его видимость. При исследовании социально-исторического процесса задача, говорит Энгельс, состоит в том, чтобы «проследить последовательные ступени этого процесса среди всех его блужданий и доказать внутреннюю его закономерность среди всех кажущихся случайностей»[1185].
Чем объясняется это изменение взгляда на отношение случайности к необходимости? Я полагаю, что причина этого нового толкования понятия случайности носит не столько теоретический, сколько идеологический характер. Основоположники марксизма теоретически обосновали объективную необходимость перехода от капитализма к социалистическому общественному строю, необходимость, которую они всегда истолковывали как неизбежность, исключающую всякую иную историческую альтернативу. При таком понимании исторической необходимости, которое при ближайшем рассмотрении оказывается ее абсолютизацией, принципиально чуждой диалектике, случайность неизбежно низводится к чисто поверхностному явлению, к тому, что лишь кажется.
К числу весьма важных категориальных отношений, присущих теоретическому и, в особенности, диалектическому мышлению несомненно принадлежит отношение возможность-действительность. Смысл и значение этой категориальной пары впервые исследовал Аристотель, по учению которого материя содержит в себе неограниченное множество возможностей, которые, однако, могут осуществляться лишь благодаря нематериальным формам. Гегель является продолжателем Аристотеля в этом, как и в ряде других отношениях. Но в отличие от своего гениального предшественника он не связывает с понятием материи бесконечное многообразие возможностей. Многочисленность возможностей, которую Гегель, правда, не отрицает, он характеризует как наличие абстрактных возможностей. Такого рода возможности, скорее, лишь мыслимы, но реально не осуществимы. Абстрактным возможностям Гегель противопоставляет весьма немногочисленные реальные возможности, которые при наличии определенных условий и деятельности, направленной на осуществление той или иной возможности, превращаются в действительность. Действительности, которая развертываясь оказывается необходимостью, принадлежит примат над возможностями. Этот вывод Гегеля выражает основную направленность его философии, идею примирения умудренного сознания с действительностью, которая в отличие от просто существующего и необходима и разумна. Гегель, который склоняется к тому, чтобы рассматривать свою эпоху как завершение всемирно-исторического процесса, естественно, не мог и не хотел понять того, постоянно выявляющегося общественным прогрессом факта, что мир возможностей, в том числе тех возможностей, которые благодаря историческому развитию становятся реальными и в конечном счете осуществляются, несравненно богаче наличной действительности, закономерно сменяющейся новой действительностью, реализующей возможности более развитого этапа социального или природного развития.
1185