В приведенных словах Маркса выражено определенное разочарование в революциях 1848 г., от которых Маркс и Энгельс ожидали несравненно большего, чем укрепления политических позиций буржуазии. Теперь Маркс связывает перспективы освободительного движения рабочего класса с бурным развитием производительных сил, главный показатель которого он видит в техническом прогрессе. Эти же мысли развивает и Энгельс, сопоставляя промышленную революцию в Англии и Великую французскую революцию 1789 г. «В то время как над Францией проносился ураган революции, очистивший страну, в Англии совершался менее шумный, но не менее грандиозный переворот. Пар и новые рабочие машины превратили мануфактуру в современную крупную промышленность и тем самым революционизировали всю основу буржуазного общества. Вялый ход развития времен мануфактуры превратился в настоящий период бури и натиска в производстве»[1213].
Не подлежит, конечно, сомнению, что промышленная революция радикально изменила не только производственные процессы, но и общественные отношения. Основная масса трудящихся – ремесленники, мелкие собственники средств производства, превратилась в класс наемных рабочих, пролетариев. Энгельс не без основания отмечает в работе «Принципы коммунизма», что пролетариат как класс является продуктом промышленной революции, которая, таким образом, оказывается не только техническим, но и социально-экономическим переворотом. Но примечательно то обстоятельство, что этот грандиозный технический переворот совершился в Англии после победоносной буржуазной революции. И в Германии, и во Франции промышленная революция развернулась лишь после буржуазных революций 1848 г. Значит, дело не просто в изобретении паровой машины (кстати сказать, она была изобретена задолго до промышленной революции в Англии), изобретении механического прядильного станка и т.п.
Ф. Меринг в работе «Исторический материализм» рисует впечатляющую картину совершенно непонятной на первый взгляд, расправы с замечательными изобретателями феодальной эпохи, этими провозвестниками грядущей промышленной революции. Немецкий ремесленник А. Мюллер, создавший примерно в 1529 г. новый ткацкий станок, значительно превосходивший по своей производительности старые станки, был по распоряжению городских властей посажен в тюрьму, где его тайком умертвили, а станок уничтожили. Почти столь же трагичной была судьба Д. Папина, изобретателя, жившего в XVII в., одного из первых творцов паровой машины. И дело здесь вовсе не в произволе властей предержащих, а в том, что эти технические новшества угрожали существованию феодального цехового производства, системы ручного труда, применявшего простые, нередко даже примитивные орудия производства.
Известно также, что в начале промышленной революции в Англии многие пролетарии, которые еще недавно были ремесленниками, самостоятельными производителями, не только выступали против применения машин, но даже ломали, выводили из строя эти разрушившие их прежнее «благополучие» технические устройства. Это так называемое луддитсское движение (по имени подмастерья Лудда, первым разрушившим механический станок) свидетельствовало о том, что появление и введение новой техники отнюдь не независимо от социально-экономических условий. Нельзя поэтому согласиться с Энгельсом, когда он утверждает: «Орудия дикаря обусловливают его общество совершенно в той же мере, как новейшие орудия – капиталистическое общество»[1214]. Производительные силы, обусловливающие те или иные общественные отношения производства несводимы к технике, которая является показателем уровня развития главной производительной силы, человека, а значит, и показателем исторически определенного уровня развития производственных отношений. Известный исследователь античного общества Г. Дильс справедливо отмечает, что в нем «блестящие достижения механики и инженерного искусства… не находят в широких кругах никакого признания, и техника, запертая в узком кругу любителей, начинает тянуться к игре в игрушки»[1215].
1214