Столь же неясным представляется мне вопрос об отношении государства к базису и надстройке. Конечно, если рассматривать государство лишь как организационную форму политического господства экономически господствующего класса, – такое понимание государства мы обычно встречаем у Маркса и Энгельса, хотя они иногда трактуют государство и по-иному – то тогда оно действительно оказывается не более чем надстройкой над экономическим базисом общества. Но дело в том, что в эпоху феодализма и в странах, которые Маркс объединяет в понятии азиатского способа производства государство является крупнейшим собственником средств производства. Да и в современном буржуазном обществе государственная собственность составляет немалую долю экономики. Впрочем, и независимо от того, в какой мере государство является собственником средств производства, оно, несомненно, участвует в экономических процессах, то ускоряя, то, напротив, замедляя развитие производительных сил. Об этом свидетельствует не только становление и развитие капиталистического способа производства (в том числе и его современное состояние), но и весьма поучительный опыт «реального социализма», крах которого, в основном, был обусловлен негативной ролью государственной власти, ее административно-командной системой, тотальной централизацией, системой всеобщего планирования и т.д. Заслуживает внимания вывод, к которому приходит Г.Х. Шахназаров: «…во все времена государство, не беря под свой непосредственный контроль ход экономического развития, своими законами и указами регулировало его технологию, порядок оплаты труда и даже его охраны; с помощью финансовых маневров предопределяло вложение капитала в отрасли, которые были ему нужны и выгодны, – в первую очередь это относится, естественно, к созданию военной силы»[1245]. Если не распространять это положение на «все времена», а относить его преимущественно к новому времени, то с ним нельзя не согласиться.
М. Вебер, на мой взгляд, правильно характеризует государство, указывая на то, что оно, с одной стороны, играет существенную экономическую роль, а с другой – обусловлено экономическими отношениями. «В той мере, в какой государство оказывает влияние на хозяйственную жизнь посредством своей законодательной функции или другим образом (причем и тогда, когда оно сознательно руководствуется в своем поведении совсем иными, отнюдь не экономическими мотивами), оно „экономически релевантно“; и наконец в той мере, в какой его поведение и специфика определяются и в других – не только „экономических“ – аспектах также и экономическими мотивами, оно „экономически обусловлено“»[1246].
Маркс и Энгельс и сами в известной мере сознавали, что явления духовной жизни (по меньшей мере некоторые из них) не могут быть поняты, исходя из тех или иных экономических отношений. Так, например, Маркс признает: «Относительно искусства известно, что определенные периоды его расцвета отнюдь не находятся в соответствии с общим развитием общества, а следовательно, также и с развитием материальной основы последнего…»[1247]. В этой связи Маркс ссылается на древнегреческое искусство и Шекспира. Значение шекспировского творчества Маркс не пытается связать с какими-либо социальными условиями. Что же касается греческого искусства, то оно, по его мнению, все еще доставляет нам художественное наслаждение и признается в известном отношении недосягаемым образцом потому, что в нем отражается… детство человеческого рода в его наиболее обаятельной форме. И Маркс риторически вопрошает: «…почему историческое детство человечества там, где оно развилось всего прекраснее, не должно обладать для нас вечной прелестью, как никогда не повторяющаяся ступень?» И далее Маркс уже со всей определенностью утверждает, что обаяние древнегреческого искусства органически связано «с той неразвитой общественной ступенью, на какой оно выросло»[1248]. Такое объяснение ничего, конечно, не объясняет, не говоря уже о том, что оно не имеет какого-либо отношения к теории базиса и надстройки.
1246