Письма Энгельса 80-х – первой половины 90-х годов, получившие, по предложению В.В. Адоратского, название «Писем об историческом материализме», представляли собой не только разъяснение основ этого учения превратно его истолковывавшим корреспондентам Энгельса, но и попытку уточнить и в известной мере также исправить свои высказывания на эту тему, сделанные в предшествующие годы. Прежде всего Энгельс признает, что он и Маркс, создавая свое учение, в известной мере преувеличивали роль экономических отношений в развитии всех других сторон общественной жизни. «Маркс и я, – писал Энгельс, – отчасти сами виноваты в том, что молодежь иногда придает больше значения экономической стороне, чем это следует. Нам приходилось, возражая нашим противникам, подчеркивать главный принцип, который они отвергали, и не всегда находилось время, место и возможность отдавать должное остальным моментам, участвующим во взаимодействии»[1251]. Далее, Энгельс настойчиво подчеркивает и ранее высказывавшееся положение: экономический базис лишь в конечном итоге определяет элементы, образующие надстройку. Однако это выражение «в конечном итоге» повисает в воздухе, остается нерасшифрованным, так как Энгельс ничего не говорит о промежуточных, посредствующих факторах, посредством которых «в конечном итоге» экономический базис детерминирует надстройку. Этот недостаток стараются исправить последователи Маркса и Энгельса. Так, Плеханов в работе «О материалистическом понимании истории» решительно заявляет: «…чтобы понять историю научной мысли или историю искусства в данной стране, недостаточно знать ее экономию. Надо от экономии перейти к общественной психологии, без внимательного изучения и понимания которой невозможно материалистическое объяснение истории идеологий»[1252]. И развивая эту мысль, Плеханов присовокупляет: «Нет ни одного исторического факта, который своим происхождением не был бы обязан общественной экономии, но не менее верно и то, что нет ни одного исторического факта, которому не предшествовало бы, которые не сопровождало бы и за которым не следовало бы известное состояние сознания»[1253]. Это значит, что общественное сознание, определяемое общественным бытием, в свою очередь, предшествует последующему состоянию общественного бытия, и не только предшествует, но и в какой-то мере вызывает его к жизни. Французское Просвещение XVIII в., несомненно, возникло вследствие разложения феодальных экономических отношений, но не будет преувеличением сказать, что оно стало одной из причин Великой французской революции. Не следует поэтому абсолютно противопоставлять общественное бытие и общественное сознание, экономический базис и надстройку. И то и другое находятся в единстве, которое представляет собой не статическое состояние, а взаимодействие, которое при известных условиях становится коррелятивным отношением. Это диалектическое отношение между общественным сознанием и общественным бытием не укладывается в рамки материалистического понимания истории, если ограничивать его рассмотрение высказываниями Маркса и Энгельса, которые настаивают на том, что общественное сознание изменяется вслед за общественным бытием, оставляя вне рассмотрения те исторические коллизии, когда общественное бытие изменяется вслед за изменением общественного сознания. Нетрудно понять, что игнорирование этого двойственного отношения умаляет роль общественного сознания, которое иной раз фактически сводится к эпифеномену общественного бытия.
К. Каутский так же, как и Г.В. Плеханов, пытается конкретизировать марксистское понимание объективной обусловленности явлений, которые основоположники марксизма объединяют в понятия надстройки. «Вся экономическая теория становится пустой игрой понятий для каждого, кто не исходит из признания, что движущей силой всякого экономического прогресса является человеческая воля – но отнюдь не свободная воля, не хотение само по себе, а определенные волевые устремления. Это в конечном счете воля к жизни, лежащая в основе всей экономики…»[1254]. Каутский прав в том смысле, что экономика создается и развивается людьми, что это происходит в силу жизненной необходимости («воля к жизни»), но с ним, конечно, нельзя согласиться, когда он выводит экономические отношения из человеческой воли, которая, по его словам, определяется сознанием, привычками, инстинктами. Такая попытка уточнить исходное положение исторического материализма в какой-то мере стирает его противоположность идеалистическому пониманию истории.
1254