– Отлично, почтенный Нагасена. Все эти удачные и уместные доводы убеждают в безукоризненности Завета Победителя и проявляют превосходство его. Даже те, кто возвращается к худшему, лишь проявляют этим превосходство Завета Победителя.
Вопрос 7 (57)
Почтенный Нагасена, вы утверждаете: «Святой испытывает одну боль: телесную, но не душевную»[724]. Стало быть, почтенный Нагасена, святой не владыка, не хозяин, не господин тех изменений мысли, которые имеют основой тело?
– Да, государь.
– Не годится это, почтенный Нагасена, чтобы святой не был владыкой, хозяином и господином своих мыслей, вызванных изменениями в теле. Ведь даже птица, почтенный, и то в своем гнезде владыка, хозяйка и госпожа[725].
– Есть, государь, десять следующих за телом дхарм, которые из жизни в жизнь преследуют тело и проявляются благодаря ему. Вот они: жар, озноб, голод, жажда, испражнение, мочеиспускание, вялость и сон, старость, болезнь и смерть. Таковы, государь, десять следующих за телом дхарм, которые из жизни в жизнь преследуют тело и проявляются благодаря ему. Святой не владыка их, не хозяин, не господин.
– Почтенный Нагасена, почему святой не в состоянии приказать телу, употребить над ним власть? Дай мне пояснение.
– Скажем, государь, все существа, живущие на суше, живут и добывают себе пищу и поддерживают свое существование, имея основой землю. Но разве в состоянии они, государь, приказать земле, употребить над нею власть?
– Нет, почтенный.
– Вот точно так же, государь, мысль святого работает, имея основой тело, и при этом святой не в состоянии приказать телу и употребить над ним власть.
– Почтенный Нагасена, какова причина того, что человек-из-толпы испытывает и телесную и душевную боль?
– Человек-из-толпы испытывает и телесную и душевную боль из-за того, государь, что мысль им не освоена. Представь, государь, что голодный и беспокойный вол привязан слабым, тонким, непрочным пучком травы или лианой. Если встревожится, он пойдет и потянет за собой привязь. Вот точно так же, государь, из-за того, что мысль не освоена, возникшая боль вызывает в мысли сильную тревогу, а сильно встревоженная мысль гнет и свивает тело, в дугу его закручивает. Вот причина, государь, почему человек-из-толпы испытывает и телесную и душевную боль.
– А какова причина того, что святой испытывает одну боль – телесную, но не душевную?
– У святого, государь, мысль освоена, вполне освоена, послушна, вполне послушна, покорна и подвластна ему. Если он ощущает телесную боль, он крепко держится за мысль: «Это бренно», привязывает мысль к столбу сосредоточения, и привязанная к столбу сосредоточения мысль не дрожит и не трепещет, стоит и не рассеивается, но тело его, пронзаемое приступами боли, гнется, свивается, в дугу закручивается. Вот причина, государь, почему святой испытывает одну боль – телесную, но не душевную.
– Почтенный Нагасена, это нечто необычайное в мире, что мысль не дрожит, притом что дрожит тело. Приведи мне какое-нибудь пояснение.
– Представь, государь, что у огромного дерева с мощным стволом, множеством ветвей и могучей кровлей под напором ветра дрожат ветви. Разве ствол у него тоже дрожит?
– Нет, почтенный.
– Вот точно так же, государь, если святой начинает чувствовать телесную боль, он крепко держится за мысль: «Это бренно», привязывает мысль к столбу сосредоточения, и привязанная к столбу сосредоточения мысль не дрожит и не трепещет, стоит и не рассеивается; тело его, пронзаемое приступами боли, гнется, свивается, в дугу закручивается, но мысль не дрожит и не трепещет, как ствол огромного дерева.
– Чудесно, почтенный Нагасена, необычайно, почтенный Нагасена! Никогда я не встречал такого светоча Учения, находчивого неизменн[726]!
Вопрос 8 (58).
Почтенный Нагасена, представим себе, что некий мирянин совершил проступок, влекущий за собой изгнание[727]. Спустя какое-то время он принял постриг, но при этом ни сам не знал, что прежде в миру совершил влекущий за собой изгнание проступок, и никто другой не объяснил ему, что он-де совершил в миру влекущий за собой изгнание проступок. Придет ли он к постижению Учения, если будет правильно делающим?
725
Вновь пример случайного субъективного мышления. Милинда воспринимает архата идеологически-ценностно, а не психологически-трезво. Он скорее стремится иметь почитаемый образ архата, чем знание об архате.
726
Объяснение Нагасены впечатляюще-картинно, однако расплывчато и оставляет неясным, какой же способ борьбы с болью как психологическим и физиологическим явлением используется архатами. Попробуем разобраться в этом. Начнем с того, что в боли часто силен компонент страха перед тем, что она навредит, что это – предвестник еще худшего, большей боли и пр. Очевидно, что этого компонента у архата нет. Далее, в отношении если не к боли, то к её объективному физиологическому корреляту (раздражению чувствительных нервных окончаний, сигнализирующему о повреждении) можно выделить два крайних случая: 1. Способность терпеть ощущаемую боль, не подавая вида и подавляя естественные реакции – стоны, дрожь и пр. Это – проявление мужества, т. е. нравственного качества, а не психической культуры, не йоги. Такой способ отношения к боли внушает уважение, но крайне неэффективен и неудачен психологически, ибо не снимает стресса. Неправдоподобно, чтобы им пользовались архаты. 2. Боль вообще не ощущается людьми, находящимися в особом психическом состоянии, возникшем до появления болевого раздражителя: истериками, берсерками, раннехристианскими мучениками и исповедниками. Этот способ тоже не подходит архатам, так как опирается на использование аффекта и суженности сознания, чего у архата не может быть. На наш взгляд, правдоподобнее всего думать, что архат научается отделять в боли специфический сигнал от его оценки. Он, таким образом, знает, что есть боль, если она есть, но при этом ему не больно. Ведь оценка сигнала есть связывание его с образом Я, а коль скоро последнего у архата нет, то и оценка отсутствует. Остается голый факт сенсорной информации, о котором архат, положим, знает, что он может свидетельствовать о нарушении целостности тканей, но это знание подобно знанию, например, погодных примет: красный закат предвещает ветер, а это специфическое ощущение, скажем, в суставе, предвещает, если не предпринимать ничего, ограничение его подвижности. «Реакция на болевое раздражение как бы состоит из двух независимых компонентов – познавательного и эмоционального. Последний проявляется в форме отрицательной эмоции страдания. В некоторых случаях можно разделить эти компоненты, о чем свидетельствует, в частности, следующее наблюдение. Существуют больные, которые испытывают очень сильные боли хронического характера, не снимаемые при помощи лекарств. В таких случаях для устранения боли иногда прибегают к хирургическому вмешательству, которое заключается в перерезке нервных путей в передней части мозга (так называемая лейкотомия). В результате такой операции иногда можно наблюдать удивительный эффект. Человек утверждает, что он по-прежнему знает, что ему больно, однако теперь это знание его не беспокоит и он не испытывает никаких страданий. Иными словами, сохраняется сенсорный (или познавательный) компонент боли, но исчезает его эмоциональный компонент» (Рейковский Я. Экспериментальная психология эмоций. М., 1979, с. 78). Таким образом, по нашему предположению, отношение к боли с достижением архатства меняется так же, как отношение к аффектам. Возьмем для примера аффект гордости. В абхидхарме она определяется как соответствующее действительности знание «я лучше него (в таком-то отношении)» +радостная оглядка на образ самого себя в связи с этим. Невозможно думать, что в архатстве исчезает первый компонент, т. е. знание, кто кого и в каком отношении лучше. Вся буддийская психическая тренировка направлена на постижение действительности, как она есть, и знание, согласно буддизму, всегда лучше незнания. Стало быть, архат продолжает знать, что он обладает лучшей памятью или большей физической силой, чем большинство остальных людей, но это знание его ничуть не трогает. Так же, надо думать, и с болью. Нагасена же, рисуя картину корчащегося от боли архата, который остается к этому равнодушным, взывает скорее к воображению собеседника, ибо выдержка куда в большей степени способна вызвать восхищение профана, нежели разделение двух компонентов боли, что и объяснить-то очень нелегко. Возможно, впрочем, что наше рассуждение не учитывает каких-то различий между архатами и что умение отделять боль от себя является специфическим умением, не непременно имеющимся у архата.
Под «душевной болью», как явствует из объяснений Нагасены, следует понимать именно страдания, порождаемые физической болью, но не душевные страдания сами по себе. То, что архат не может горевать, обижаться, тосковать и пр., разумеется само собою и не требует обсуждения. Проблема боли, подробно здесь рассмотренная, впервые появляется в Каноне: (говорит Будда:) «Не внявший проповеди человек-из-толпы, о монахи, и удовольствие ощущает, и боль ощущает, и не-удовольствие-и-не-боль ощущает. И внявший проповеди арийский слушатель, о монахи, тоже и удовольствие ощущает, и боль ощущает, и не-удовольствие-и-не-боль ощущает. В чем же здесь различие, монахи, в чем разница, в чем несходство внявшего арийского слушателя и не внявшего проповеди человека-из-толпы? Не внявший проповеди человек-из-толпы, о монахи, ощущая боль, печалится, жалуется, сетует, в грудь себя бьет, в помрачение впадает. Он две боли испытывает – телесную и душевную. А внявший арийский слушатель, о монахи, ощущая боль, не печалится, не жалуется, не сетует, не бьет себя в грудь, не впадает в помрачение. Он одну боль испытывает – телесную, но не душевную» (С XXXVI.1.6).
727
Это не могут быть четыре проступка, за которые изгоняют из общины (т. е. соитие, кража, человекоубийство и заведомо ложная претензия на обладание сверхобычными способностями и на духовные достижения), поскольку в сутрах существуют примеры того, как бывшие злодеи принимали монашество и успешно достигали святости. Достаточно вспомнить о знаменитом разбойнике Пальцеломе, убившем не один десяток людей, прежде чем Просветленный укротил его. Естественно также, что до принятия монашества большинство живет супружеской жизнью, и это тоже не является для мирянина никаким проступком. Поэтому прав, вероятно, первый сингальский переводчик «Вопросов Милинды» Хинатикумбуре, на которого ссылается Т. В. Рис-Дэвидс (The Questions of King Milinda. Vol. 2, c. 78): он считает, что речь идет о «пяти тотчас воздаваемых деяниях». Это подтверждается сутрами. Например, о царе-отцеубийце Будда однажды после проповеди замечает, что, не будь он отцеубийцей, он бы достиг постижения, выслушав только что произнесенную проповедь.