– Все же готово к приему гостей, я сказал: пусть приводит столько монахов, сколько ему угодно. Что это Всё-отдам мне перечит? Разве мы не в состоянии накормить монахов?
Услышав это, Всё-отдам рассердился[172].
И вот Девамантия, Анантакая и Манкура пришли к достопочтенному Нагасене и, придя, сказали достопочтенному Нагасене: «Царь Милинда передает, почтенный, что ты можешь привести с собой столько монахов, сколько тебе угодно».
И вот достопочтенный Нагасена поутру оделся и, надев верхнюю одежду и взяв в руку миску, вошел вместе с восьмьюдесятью тысячами монахов в Сагалу.
И вот Анантакая, идучи рядом с достопочтенным Нагасеной, спросил достопочтенного Нагасену: «Почтенный Нагасена! Когда я говорю «Нагасена», то что тут Нагасена?»
– А сам ты как думаешь, что это за Нагасена? – спросил тхера.
– Я думаю, почтенный, что Нагасена – это внутренний ветер, душа, которая то входит, то выходит.
– Ну а если этот воздух выйдет и не войдет или войдет и не выйдет, то будет жить человек?
– Нет, почтенный.
– Ну а как с раковиной: когда люди дуют в раковину, то входит воздух в них обратно?
– Нет, почтенный.
– Ну а как с дудочкой: когда люди дуют в дудочку, то входит воздух в них обратно?
– Нет, почтенный.
– Ну а как с рогом: когда люди дуют в рог, то входит воздух в них обратно[173]?
– Нет, почтенный.
– Как же они не умирают?
– Нет, с таким спорщиком, как ты, не мне тягаться. Пожалуйста, почтенный, подскажи мне, как на самом деле.
– Это не душа, это просто вдох и выдох, телесные отправления,– сказал ему тхера согласно абхидхарме[174].
И Анантакая назвал себя мирским последователем общины[175].
И вот достопочтенный Нагасена пришел в чертоги царя Милинды и, придя, сел на предложенное сиденье. И царь Милинда сам прислуживал Нагасене и его спутникам – положил им отменной еды, твердой и мягкой. Каждого монаха он одарил мирской одеждой[176], а достопочтенного Нагасену – тремя монашескими одеяниями и сказал достопочтенному Нагасене: «Почтенный Нагасена, садитесь с десятью монахами здесь, а остальные могут идти».
И вот, когда царь Милинда убедился, что достопочтенный Нагасена поел и вымыл миску и руки, он взял другое сиденье, пониже, и сел подле. И, сидя подле достопочтенного Нагасены, царь Милинда спросил его: «Почтенный Нагасена, каков же будет предмет нашей беседы?»
– У нас есть цель, государь[177]. Пусть предметом нашей беседы будет цель.
Царь молвил: «Какова цель вашего пострига, почтенный Нагасена, и какова ваша высшая цель?»
– Пожалуйста, государь: чтобы эта тягота пресеклась, иная тягота не появилась – вот какова цель нашего пострига. Упокоение же в непривязанности – это у нас высшая цель,– молвил тхера.
– И что же, почтенный Нагасена, все принимают постриг для этого?
– Нет, государь. Кто для этого принимает постриг, кого царь до этого доводит, кого грабители до этого доводят, кто – оттого, что весь в долгу, кто – чтобы добыть себе пропитание. Но те, кто истинно[178] принимает постриг, принимают его именно ради этого[179].
– А ты, почтенный, для этого ли постриг принял?
– Я еще маленький был, государь, когда принимал постриг. Зачем мне постриг, я тогда точно не знал. Мне тогда так думалось: «Шраманы, сыны шакьев,– люди ученые. Они меня выучат». А теперь я выучился, сам знаю и сам вижу[180], что постриг именно для этого.
– Прекрасно[181], почтенный Нагасена.
Царь молвил: «Почтенный Нагасена, есть ли такие, кто после смерти вновь не воплотится?»
– Одни воплотятся, государь, другие не воплотятся,– молвил тхера.
– Кто же воплотится, кто не воплотится?»
– У кого есть аффекты, государь, тот воплотится, у кого нет аффектов, тот не воплотится.
– А ты, почтенный, воплотишься еще?
– Если буду привязан, государь, то воплощусь, если не буду привязан, не воплощусь[182].
– Прекрасно, почтенный Нагасена.
Царь молвил: «Почтенный Нагасена, верно ли, что тот, кто не воплотится, не воплотится благодаря своему подлинному вниманию?»
– Благодаря подлинному вниманию, государь, и мудрости, и другим благим дхармам.
– Но разве подлинное внимание и мудрость – не одно и то же, почтенный?
– Нет, государь. Внимание – одно, мудрость – другое. Внимание, государь, есть и у козлов, баранов, буйволов, верблюдов, ослов[183], а мудрости у них нет.
172
Интермедия со скупцом, носящим «щедрое» имя, введена специально для того, чтобы еще раз подчеркнуть правоту Нагасены: «в имени не познается личность», т. е. по имени нельзя сказать, что за человек его носит. В китайском тексте вместо «Всё-отдам» стоит наивное имя «Скупец». Царь говорит после троекратного повторения реплик: «Ты и вправду беспримерный скупец! Не зря тебя так зовут». Ясно, что китайские переводчики поняли текст плоско, но сама их ошибка помогает догадаться о главном смысле беседы о «Нагасене» и колеснице. Этот смысл – не в обсуждении проблемы личности с буддийской точки зрения, но в рассмотрении отношения слов (имен собственных и нарицательных) к предметам и лицам, ими обозначаемым.
173
Троекратное повторение однотипных реплик (раковина, дудочка, рог) содержательно совершенно излишне и введено по традиции. Три отдельных случая уже создают некое множество, общее правило.
174
В абхидхарме имеется так называемая «тройка пар слагаемых» (sañkhārā): 1) телесные – вдох и выдох, 2) речевые – задумывание и продумывание и 3) психические – ощущение и распознавание.
175
Анантакая следует неписаному правилу: проигравший в споре становится последователем победителя.
176
Мирская одежда – dussayugaṃ, не вполне ясное слово. Предложенный Перевод опирается на имеющееся здесь противопоставление dussayugaṃ и cīvaro «монашеского одеяния»; ср. также далее, в начале кн. III: царь снимает с себя «всегдашнюю мирскую одежду» (pakaṭidussayugaṃ) и облачается в «желтое рубище» (kāsāyaṃ).
177
У нас есть цель, государь – atthena mayaṃ mahārajā atthikā. Это столь же означает и «у нас есть смысл жизни и предмет нашей заинтересованной деятельности».
178
Истинно – пали sammā, санскр. samyak, этимологически примерно «всесторонне»; в буддизме означает соответствие объективности своему понятию.
179
Каноническая реминисценция, ср. № 68: «Но вы, Анируддха, не царем доведенные, из дому в бездомность ушли; не грабителями доведенные, из дому в бездомность ушли; не оттого, что всё в долгу, из дому в бездомность ушли; не для того, чтобы добыть себе пропитание, из дому в бездомность ушли; «погружен я в рождение, старость, смерть, в печали, стенания, тяготы, уныние, отчаяние; погружен в тяготы, обречен тяготам; хоть бы конец узреть всему этому множеству тягот»,– вероятно, думая так, Анируддха, ушли вы из дому в бездомность?» (слова Будды).
180
Сам знаю и сам вижу – намек на частое в Каноне выражение «знание-вúдение освобожденности» (vimuttiñāṇadassanaṃ). Нагасена, возможно, дает понять царю, что полностью овладел Учением Будды и стал святым, но ср. ниже, примеч. 38.
181
Прекрасно – пали kallo'si. Хотя слово kallo на пали есть, такое синтаксическое и ситуационное использование его странно и нигде, кроме текста ВМ, причем только в устах царя или в конце кн. II – греков (но не в устах Нагасены!), не встречается. Как можно догадаться, здесь мы имеем обиходное греческое слово χαλως – «хорошо, ладно, прекрасно», употребляемое именно в подобных контекстах. Оно слегка переосмыслено в духе народной этимологии, что нетрудно, благо др-инд. корня kal и греч. χαλ родственны, и употреблено в качестве речевой самохарактеристики греков. Такой факт означает, конечно, значительность бытового и языкового смешения в эллинистических государствах индийского Северо-Запада в эпоху диадохов.
182
Это противоречит свидетельству кн. I о том, что Нагасена уже добился святости, а возможно, и сказанным только что словам «сам знаю и сам вижу».
183
Любопытно, что слоны не упомянуты. Это – косвенное свидетельство в пользу создания текста на индийском Северо-Западе.