Сзади вдруг послышался стук, как будто на землю что-то упало. Я резко встал и подошел ближе к колючке. На земле передо мной валялся… автомат!
А Фома-попугай спешил, лез с вышки вниз и тихо ругался вполголоса:
— Ай, уснул, ай, как плохо! Начальника злая, накажет, однако!
Я мог бы подобрать автомат и скрыться в зоне. Но знал, какие за этим последуют повальные шмоны. Поэтому не стал этого делать. Зачем мне автомат?
Фома, спустившись с вышки, увидел меня по другую сторону колючки. Фома попытался достать автомат через проволоку, но тот лежал слишком далеко.
— Ай, беда! — запричитал он и, посмотрев на меня, жалобно попросил: — Помоги!
Я не испытывал к Фоме чувство неприязни, но попугай, он всегда попугай. Поднять автомат и отдать ему, это означало ссучиться сразу и бесповоротно.
Но я нашелся. Пнул сильно ногой автомат ближе к проволоке на распаханную землю и произнес при этом:
— Накидали железа, пройти невозможно!
Теперь Фоме удалось дотянуться до ремня, и автомат исчез за проволокой. Фома не стал благодарить меня. Но сказал:
— Никто не видел! Черная масть, однако, я знаю!
И полез обратно на вышку. Этот случай остался нашей маленькой тайной. Я вернулся в барак и пошел держать ким[234].
20 августа 1949 года. 11 часов 48 минут по местному времени.
Индигирский лагерь Усть-Нера.
Трое воров внесли в барак безжизненное тело и положили его в проходе.
— Кто это? — спросил я и привстал с нар.
— Желудь, — ответил мне Белка.
— Кто этот пес[235]? За что плюнул[236]?
Я выслушал очень короткий рассказ о нелепой гибели Желудя. Его выстрелом из винтовки застрелил попугай — охранник вышки. Не за что! Желудь всего лишь вышел покурить на свежем воздухе и спокойно стоял рядом с колючкой.
Ахмет смотрел на мертвого и сокрушенно цокал языком:
— Вот беда! Был человек, и нет человека.
— Какого человека зазря погубили, — произнес Вьюн.
В барак набежали надзиратели, посмотрели на мертвеца.
— Мертв! Пуля прямо в сердце попала.
— Убит при попытке к бегству, — услышал я их разговор. Они подхватили мертвое тело и вынесли его из барака.
Я сидел, на нарах, опустив голову. Наверное, я сильно задумался. Когда я вновь поднял ее, то увидел, что на меня молча, смотрели четыре пары внимательных глаз. Воры ждали моего слова.
— Мы накажем этого попугая, шмаранем[237]! — вынес я свой приговор. — Кто против моего предложения?
Таких не оказалось. Только Ахмет сразу поник.
— Я последний год разменял, — произнес задумчиво Ахмет. — Роцкать[238] мне еще полгода осталось. Срок у меня заканчивается. Если что случится, мне еще добавят. Хозяин[239] недавно лично пообещал. Это еще значит года три… А на волю очень сильно хочется. Дни считаю до свободки.
Я его понимал. Шесть с половиной лет на Колыме — это не сахар.
— Ахмет, я все улажу. Тебе не добавят срока, — пообещал я. — Никому не добавят.
— Как? — Ахмет посмотрел мне в глаза. В его взгляде я прочитал глухую тоску и безнадежность. Этот авторитетный человек еще крепился, но был уже морально сломлен бесконечными отсидками и горестями, которые ему довелось испытать в жизни. Мне хотелось приободрить его, сказать что-то хорошее, но я не мог. Меня не поймут остальные, а жалость у нас принимается, как чувство слабости. Ну, а слабого… его топчут.
Я повернулся к Вьюну:
— Зови на толковище всех наших. Говорить буду.
Через полчаса началось заседание блаткомитета. Блатные и приблатненные начали держать воровской совет. Я сразу озадачил амбалов Ахмета:
— Когда попугай в следующий раз будет стоять на вышке? — потребовал я. — Узнайте и скажите мне!
Я посмотрел на Белку и тот еле заметно кивнул. Он врубился, о чем идет речь.
Один из приблатненных не понял меня:
— Узнаем мы. Что от того изменится? Мы, что, на вышку с заточками полезем? Попугай с автомата вмиг всех нас кончит! Не светит[240]!
Я вперил в него тяжелый взгляд:
— Когда с мое на свете поживешь, не будешь спрашивать лишнего! Сделайте, что сходка требует.
— Но я никак взять в толк не могу, что мы можем?
— Много можем, — с горячностью и каким-то внутренним подъемом произнес я. — Увидишь сам! Все увидите! Матерью клянусь! Век воли не видать! Сукой буду!