— Милости просим! — ответил вагон радостными возгласами.
Погрузка в эшелон не заняла много времени.
Нас начали поднимать в вагон. Из вагона тянулись руки, помогая нам залезть внутрь, и затаскивая в вагон наши сидоры и одеяла. Читинскую пересылку, в количестве двадцати шести воров черной масти, встретили свои. Такие же блатные. Тут были люди с разных этапов, но большинство было взято в городе Иркутске, с местной тюрьмы. Всего нас в вагоне оказалось человек под шестьдесят, немного больше нормы. Норма на вагон — не более 48 человек. Не обошлось и без встреч старых знакомых. Старые дружки и знакомые обнимались, хлопали друг друга по плечам и по спинам, веселились от души. Встретил "знакомого" и я. Знакомого я знал лишь по фотографии, но постарался изобразить на лице неподдельную радость.
— Фокусник! — послышался возглас. — Ты?
— Жека! Пятка! — воскликнул я. — Как ты?
Евгений Пятка был мне знаком по Воркутинским лагерям. Кличку Пятка он получил за то, что в один год сумел бежать из лагеря пять раз подряд. Последний побег так вообще принес ему широкую известность. Каким-то образом он сумел умыкнуть одежду попугая и в таком виде беспрепятственно вышел за ворота лагеря. Пользуясь формой охранника он успел уехать от лагеря на попутках километров сто, пока его не захомутили.
— Ша, бродяги! — объявил Пятка. — Я знакомца старого встретил. Под Воркутой вместе торчали, вместе кушали. Фокусник его обзывают. Сложный человек, честняга со звездами.
Среди иркутских нашлось еще пара человек, которые слышали про меня, подтвердив, что я — правильный вор, перед которым начальство лагерное на цырлах[181] ходило.
Наши, читинские развязали свои сидора, достали шамовку. Появился спирт. Каждый из читинцев был плотно упакован на этап. В вагоне было темновато, можно сказать совсем темно, но при свете самодельных светильников, изготовленных из консервных банок, мы занимали места согласно своему положению. Я занял нижнюю шконку, которые располагались в два яруса вдоль стен вагона. Расстелил одеяло.
Хотел прилечь, но… Нельзя было отказаться от выпивки в новой хевре с путевыми.
Не поймут.
Многие ошибочно думают, что камера, пересылка и ИТЛ под завязку набитые ворами это нечто запредельное и жуткое. В вагонах где ехали пятьдесят восьмая, бандиты и бытовики бардака действительно было много. Но это понятно. Там собрались совершенно случайные люди. В нашем вагоне все было совершенно иначе.
Одно из главных правил, которое насаживалось в воровскую жизнь — не грубить. За это могли наказать. Даже брошенный искоса взгляд могли расценить как неуважение. В нашем вагоне был общак, поэтому никто никого не смел бортануть. Все делилось поровну. За это могли спросить. Даже матерной ругани, которой так щедро сыпали бандиты-бытовики, у нас почти не было слышно. За мат могли жестоко спросить. Как? Очень легко! Ругнется в сердцах человек: ".. твою мать!" Не отвертишься! Всех блатных значит имел, если так говорит! Мать-то, семья воровская. Поэтому все старались выбирать слова, не сыпали их бездумно налево и направо. А старые воры, такие как я, вообще мат не употребляли. Культура? Именно культура! Наш закон, хотя и был воровской, но был похлеще во многом, чем законы СССР, по которым фраера жили. Более жесток, но справедлив.
И бродяг он держал как на привязи.
Это в фильмах, которые вы смотрите, блатные собачатся между собой, понты кидают, рвут на части друг друга. В хату, показывают, человек заходит. Так его сразу всей камерой лупцуют, хотя он ничего плохого не сделал, и опускают заодно по беспределу.
Такого среди черной масти никогда не было! Блатные были, конечно люди жестокие, вспыльчивые, но всегда держались в рамках закона, и что-то делая, всегда на закон оглядывались: а так ли я делаю?
Потому и назывались — в законе.
А к чему я клоню? Если бы в наш вагон по ошибке несколько фраеров кинули, то отвечаю: вещи шерстяные бы отобрали, это не спорю. Но пайку никто бы не тронул. И издеваться не стали бы.
Если бы в конце сороковых черная масть вела себя иначе, то через год, по беспределу все бы приказали долго жить, перерезав друг друга. С красной мастью, ссучеными, так и случилось потом, в конце пятидесятых. Потому, что большинство из них закона больше не знали, отказались от него… Их "мужики", фраера потом ломать начали.
Если кто-то из полняков речь держал, то пока он не закончит говорить, его никто перебивать права не имел. Даже если час говорить будет. А говорили так долго неспроста. Каждый каторжанин позицию свою прояснял, что бы потом к нему непонятки не строили и недомолвки не обозначили. И частенько толковище по двое-трое суток беспрерывно шло, пока все не обозначились и к одной мысли пришли. Именно этим и вырабатывалось единое сознание воровского мира.