Нас сильно качало в море, сидеть в грязном, вонючем трюме этой консервной банки было противно и даже страшно. Железо, которое окружало нас со всех сторон, было леденисто-холодным. От морской качки опрокинулись переполненные бочки-параши. Нечистоты разлились по полу и издавали омерзительные запахи зловонья. Трюм плохо проветривался, поэтому запах нечистот присутствовал с нами постоянно. Пароход швыряло по волнам, а люди случалось, летали по трюму как тряпичные куклы. Многие зэка, никогда не видавшие моря, теряли сознание, страдали морской болезнью, блевали прямо на пол или молились про себя о спасении их душ, мечтая только об одном: побыстрее ступить на твердую землю. Кормили нас плохо, но многие арестанты просто не могли есть…
Трупы, умерших зэка, без лишних слов бросали в море.
Десять суток морской дороги от Ванино до Магадана я находился в этом кошмаре!
Глава 21. Колымская земля
22 июля 1949 года. 08 часов 01 минута по местному времени.
"Магаданская транзитка", четвертый километр.
В бухту Нагаево мы прибыли рано утром. Пирс номер пять, который прославился как место высадки заключенных, принял нас, и колонны с зэка начали выгрузку на причал.
Нас выстроили, как везде было принято в колонну по пять и мы двинулись от причала по главной улице Магадана, проспекту Ленина. Я представил, что чувствовали пленные гитлеровцы, когда их провели по улицам Москвы в 1944 году.
Но на наши уныло бредущие колонны никто особого внимания из жителей Магадана не обращал. Настолько это было обыденно, что вид зэка, идущих под конвоем, никого не удивлял.
Магадан к тому времени был уже большим городом. В его центре находилось множество административных зданий. По окраинам Магадан был, конечно, беднее, там располагалось бесчисленное количество бараков и частных домиков причудливой архитектуры, сараи и различные пристройки.
Колонна дошла до санпропускника, где нам, грязным, вонючим, наконец, разрешили помыться, а наши вещи забрали на прожарку.
После этого нас, весь этап, снятый с парохода, направили в Магаданский постоялый двор[212] который находился на четвертом километре Колымской трассы. Иначе его звали "Магаданская транзитка". Лагерь этот был совсем не маленький. Не такой большой, как в Ванино, но много больше большинства ИТЛ. Нашу первую колонну, состоящую из законников, разделили на четыре части и мы двинулись по шоссе. Когда нас ввели в лагерь, нам пришлось пройти вдоль проволоки, за которой стояли отошедшие воры. Они нас встретили свистом, улюканьем и оскорблениями. Они бросались на колючую проволоку, как гиббоны, словно собираясь порвать ее, ревели как оголтелые быки и грязно матерились.
Короче говоря, все это незаметно переросло в кровавую драку, я бы сказал даже побоище. Но расскажу по-порядку.
— Кто тут у вас шишкомот, честняги недорезанные? — вопросил один из-за проволоки сученых воров, злобно сверкая шнифтами.
— А ты что за пидорас, который тут икру тоннами мечет, да ростом не вышел? — не остался в долгу кто-то из черных воров.
— Ты что ли центровой, ебобл. дище облямуделое[213]? — заржал ссученный вор и его радостным смехом и гомоном поддержали остальные отошедшие.
— Пошел ты на х… мордобл. дина залупоглазая, сто. бучее страхопи. дище! — отозвалась немедленно наша колонна.
— Мне ваш центровой нужен, а не всякая шваль, склип. здени вы двужопостворчатые! — усмехнулся центровой среди ссученых, не обращая внимания на ответную ядовитую реплику и делая отвратительную гримасу на своей роже. — Где он, разъе. бать у праба?бушки ребро через семь гробов в сраку? Бздит, что ли на базар по понятиям со мной выйти?
— С шкварными, которых мусора пялят в хавальник, босяку базарить западло! — отозвался из строя я. — Чего ты, петух вонючий, продырявленный, тут хипеш поднимаешь, честных воров своей раздупленной задницей пугаешь?
Ругательства и оскорбления от враждебных группировок стазу потекли беспрерывной рекой, доставая родню той и другой стороны до десятого колена. Галват от криков поднялся такой, что хоть всех святых выноси!
Да, верно то, что матерная ругань у воров была не в чести. Но тут, они видели перед собой кровных врагов, на которых можно было изливать любые, самые страшные ругательства и святотатства. Это и есть то, что называют трехэтажным матом!
213
Из песни слова не выкинешь. Действительно, именно так ругались в те времена, и пусть меня простит читатель, но что бы создать истину, приближенную к действительности мне приходится вставлять не литературные тексты.