– А почему? – спросил я.—Почему он непостижим?
– Может, он вроде твоих частиц – по природе своей неопределенный. Как только понимаешь какую-то часть его смысла, лишаешься шанса понять остальное.– Она посмотрела на меня, сдвинув брови к переносице.– Помнишь, Льюис как-то раз нес байду насчет Гейзенберга?
– Не помню.– Меня это уже начало раздражать.
– Ну, типа, ты в школе, врываешься к нему в кабинет и кричишь: послушайте, Гейзенберг, вы тут директор или кто?! А он: ну-у… в некотором смысле…– Она хихикнула.– Не, у Льюиса смешнее.
– Чуть-чуть,– согласился я.
– Льюис вроде это использовал в альтернативном юморе? – спросила Эш.
– Вроде,– отвел взгляд я.– Но не могу себе представить, чтобы Бен Элтон[51] или Робин Уильямс[52] подумывали о досрочной отставке.
– Все-таки он молодчина, согласись.
Я взглянул на Эш, она смотрела на дорогу – мы на всех семидесяти гнали под легкий уклон. На лице у нее – никакого выражения; длинный модильянистый нос – как нож, рассекающий тьму.
– Да,– уступил я, сразу почувствовав себя маленьким и слабодушным.—Да, он молодчина.
– Правда, что вы с ним в Лондоне почти не встречались?
– Правда. У него – своя тусовка, а я с работы едва до койки доползал.– Тут я соврал: после работы я слонялся по картинным галереям и кинотеатрам.– Да и билеты на него мне были бы не по карману.
– Ну, Прентис! – укоризненно произнесла Эшли и покачала головой (длинная грива соломенных волос была аккуратно увязана, поэтому не рассыпалась по плечам).– Льюис бы с радостью виделся с тобой почаще. Он по тебе скучает.
– Ну конечно,– протянул я.
Я еще какое-то время смотрел на огни. Эшли управляла машиной и курила. Сильно клюнув носом, я встряхнулся.
– Черт…– Я потер лицо и спросил: – Как тебе удается не засыпать?
– Помогают интеллектуальные игры,– ответила она.
– Например?
– Например,– облизала она губы,– «Узнай тачку по задним фарам».
– Чего? – рассмеялся я.
– Того,– сказала она,– Машину впереди видишь?
Я взглянул на два красных огонька: –Да.
– Видишь, они высоко, но не слишком далеко разнесены?
– Да.
– «Рено-пять».
– Шутишь!
– Ни фига. А этот, что обгоняет?
– Ну?
– Фары разделены по горизонтали. Старушка «кортина», третья модель.
– Ничего себе!
– А эта, сзади – бээмвуха. Похоже, новье, пятая серия. Сейчас на обгон пойдет, у нее задние фары немножко скошены.
Мимо пронесся «БМВ» со скошенными задними фарами. Потом мы обогнали старый «форд», а чуть позже – «рено-5».
– Конечно, куда прикольнее – на быстрой тачке,– продолжала Эш.– Но даже и так, на семидесяти, иногда удивляешься, скольких удается обогнать. А сейчас,—подняла она палец,—слушай и ощущай: уходим на медленную полосу!
Эш кинула древний «2CV» влево, затем выпрямила его ход.
– В чем дело? – спросил я.
– Да ни в чем,– ухмыльнулась она.– По катафотам соскучилась. Безопасная смена полосы – большое искусство, между прочим.– Она насмешливо глянула на меня.– К примеру, для «феррари» это совсем не просто: слишком широкие скаты. У меня колесики худенькие – почти идеал.
– Юная Эшли, позволь восхититься тобой! – сложил я руки на груди и повернулся в кресле, чтобы быть лицом к ней,– Даже помыслить не мог, что простая ночная поездка в автомобиле способна доставить все тридцать три удовольствия.
Эшли засмеялась:
– А уж какое удовольствие получаешь на брусчатке, если ты женщина!
– Н-да… Предлагаю вернуть нашу беседу в рамки приличий, лишь позволю себе выразить жгучую зависть счастливым клиторовладелицам.
Эш засмеялась громче, раздавила сигарету в пепельнице, а пепельницу задвинула в панель.
– Это и правда подарок судьбы – я бы стыдилась, если бы не такой кайф.
Она подняла голову и захохотала гомерически, а потом тряхнула «конским хвостом» и вновь уделила внимание дороге. Я тоже посмеялся, а после стал глядеть в боковое окно. И вдруг подумал: а не спала ли Эш с Льюисом прошлой ночью?
Она включила поворотник:
– «Старинный придорожный сервис». Заедем, тетушка Эшли угостит тебя кофе и сладкой булочкой.
– Э, да ты, я вижу, знаешь, как сделать парню хорошо.
Эшли ухмыльнулась.
Когда я проснулся в разгар дня в квартире на Крау-роуд, Дженис Рэй уже ушла. Наверное, на работу. Осталась записка, голубой листочек бумаги для заметок: «Ты был лучше всех. Звякни, если еще захочешь. Дж.».
Вторую – многозначительную – фразу я перечитал, испытывая разом и печаль, и облегчение.
Вытираясь полотенцем после душа, я стоял в ванне, разглядывая на стене два застекленных кинопостера: «Париж, Техас»[53] и «Опасные связи»[54].
Я выпил кофе с гренками, вымыл посуду и отчалил. Папку «Воронья дорога» уложил в сумку от «Теско» и потащился домой под серым небом, сквозь ветер – средней силы, зато вихрящийся. Я помахивал сумкой и насвистывал. Квартира наша была на Грант-стрит, рядом с Сент-Джордж-кросс, и, что прикольно, рукой подать до Эшли-стрит. Соседи мои по квартире отсутствовали, и меня это очень даже устраивало: не тянуло выслушивать от Гава недвусмысленные высказывания (а двусмысленности – не для его мозгов), что бывает после любого сексуального приключения, моего или Норрисова, настоящего или придуманного – несущественно (вымысел от правды Гаву отличать не дано). В лучшем случае Гава до глубины души потрясет новость о моем вступлении в половую связь с тетей – без разницы, что это не настоящая тетя,– и он для самоуспокоения внушит себе, что этого ужаса вовсе и не было. Вот бы здорово, если бы он вообще перестал со мной разговаривать… но это маловероятно. Да и не очень-то хотелось, если быть с собой честным,– какая-то частица моего сознания не прочь поддаться соблазну. Однажды я мельком увидел свою физиономию в зеркале прихожей, когда Гав корил меня за порочные наклонности,– в тот миг я улыбался.
Я сварил кофейку, растянулся на диване (ноги дрожали от усталости), раскрыл папку и принялся читать.
«Воронья дорога» – так дядя Рори думал назвать свою нетленку. Судя по разнобою материалов, с окончательной формой он определиться не успел: что это будет —роман, киносценарий или эпическая поэма. На нескольких страницах даже обдумывалась возможность записи концептуального альбома. Я аж содрогнулся на диванчике – как это в духе семидесятых!
Содержавшийся в папке материал напрашивался на разделение по трем основным категориям: заметки, обрывочная проза и стихи. Некоторые записи были датированы – и все между началом и концом семидесятых. Бумага – самая разномастная, но чаше всего откуда-нибудь вырванная: простая, в линейку, в клеточку, а то и миллиметровка. Попадались и кусочки ватмана, и страницы школьных учебников, а также перфорированные компьютерные «простыни». Увы, я не обнаружил ресторанных салфеток и сигаретных пачек, зато в создании этих заметок приняла участие не менее пестрая, чем бумага, компания разноцветных пишущих инструментов: шариковые ручки, фломастеры, тонкие автоматические карандаши. Ко всему прочему, дядя не брезговал аббревиатурами и компрессивами:
«8Р зле жд дрв и стн. Рзд пошт!! Без ума в ид али ? Мж испэт. Ран прор б-стар: пострд от жв и мртв((?)) Ф – хстпдб перс (изм имя чт нач с Т!!???); жнщ-хрст ншй эпх? Шотл мучц? Или идея Бирнам-лес – замаск арм??? (2 глупо)…»
По мне, так совершеннейшая околесица. И это был еще сравнительно удобопонятный фрагмент. Вот уж точно – «без ума видали?»
Проза относилась главным образом к тем краям, где побывал Рори,– похоже на черновики путевых заметок. «Сан-Хосе, Кал. И внезапно Винчестер-хаус кажется тебе символом неуемной американской души…» Это про какой-то странный тамошний дом – Рори хотел использовать его в своем грядущем опусе, судя по очередной порции абракадабры после всех описаний.
51
52
53
54