Но в самый последний момент французы спохватились и решили исправить положение. Они захотели урегулировать финансовые вопросы с турками частным образом. Однако турки наотрез отказались удовлетворить требования французов. Затормозился вопрос и о мосульской нефти.
«Творится здесь невероятный ералаш, — писал Воровский 31 января 1923 года, — кто знает, быть может, начинается новая эра во взаимоотношениях между союзниками, а следовательно, и в мировых взаимоотношениях. Французы и англичане настолько рассорились, что вчера французское правительство подало в Ангоре[37] и опубликовало ноту, в которой заявило, что не считает окончательным поданный союзниками туркам проект мирного договора и что готово продолжить или возобновить через некоторое время дальнейшие переговоры в Лозанне или в другом месте. Англичане на это обиделись и ответили газетной заметкой, что это заявление противоречит решению, принятому всеми союзниками, то есть и самими же французами, относительно проекта мирного договора. Одним словом, начинается кутерьма. Что из этого выйдет, трудно предвидеть: все они шантажисты, а это значит, что легко могут опять помириться. А может быть, поругаются».
Турки не подписали проект мирного договора, и конференция прервалась.
В перерывах между заседаниями Воровский выбирал время и навещал дочь Нину. Она находилась в двух часах езды от Лозанны, в частном санатории, где лечилась (у нее открылся туберкулезный процесс в легких).
Сойдя с поезда, Воровский глубоко вдыхал горный воздух и направлялся в санаторий. Легкий морозец приятно пощипывал кожу. Воровский любовался снежными вершинами, сверкавшими в лучах яркого солнца, как сахарные головы. По дороге он встречал Нину. Она прогуливалась с большой, в белых пятнах собакой. Увидев отца, бросалась к нему.
— А ты не боишься сломать мне шею? — спрашивал с улыбкой Воровский.
— Ну, ты у меня сильный, — отвечала Нина.
— Сильный ли я — это еще вопрос, а вот ты заметно прибавила в весе. Гимнастикой занимаешь- ся? Не ленишься? А как уроки? Подвигается ли французский? Как математика?
Так они обычно проводили на воздухе часа полтора. Приятно поскрипывал под ногами снежок, напоминавший о Родине. Время проходило незаметно, и Воровский торопился в Лозанну, где его ждали дела.
НА ПОСТУ
Советская делегация покинула Лозанну, предупредив секретариат конференции, что сообщение о продолжении конференции необходимо направлять в Рим.
Шли дни, а секретариат не извещал Воровского о том, что конференция 9 апреля возобновила работу. Воровский узнал об этом из газет и запросил Париж, где находился генеральный секретариат конференции. Лишь 12 апреля секретариат сообщил Воровскому, что советская делегация будет допущена ко второй фазе конференции только в том случае, если она подпишет союзнический проект конвенции о проливах. На это ультимативное требование союзников Воровский ответил нотой, направленной итальянскому правительству как правительству одной из стран-пригласительниц. Воровский заявил протест против фактического устранения советской делегации от участия в конференции. Не получив ответа на эту ноту, он прибыл 27 апреля в Лозанну.
Появление Воровского в Лозанне вызвало переполох среди реакционной части конференции. Империалисты боялись, что участие представителя Советской России может спутать их игру. Французская буржуазная прессу во враждебном духе комментировала приезд Воровского.
На вокзале в Лозанне Воровского встретили его секретарь Иван Дивильковский и Аренс — представитель советской печати. Втроем они отправились в скромную гостиницу «Сесиль» и сняли номер из пяти комнат. Комнаты были скромные, дешевые, но чистые, уютные. Воровский расположился в просторной комнате с двумя окнами, из которых открывался чудесный вид на Женевское озеро.
В Лозанне Воровский сразу же столкнулся с трудностями. «Что касается дел, — писал он жене, — то картина не ясна. Делают пакости, чтобы не пускать нас с Милновичем[38] в Берн, не дают визы. Мы, конечно, «принимали меры», но не знаю, чем это кончится. Лучше иметь дело с большими разбойниками, чем с мелкими воришками».
Вскоре Воровскому стало известно, что швейцарская миссия в Берлине не дала визу советскому дипкурьеру, направляющемуся из Москвы в Лозанну. В швейцарском министерстве иностранных дел ему посоветовали обратиться к генеральному секретарю конференции. 27 апреля Воровский написал туда письмо. Но секретариат повторил свое ультимативное требование.