— Вот моя наука, — говорил Волокита, отирая салфеткой жирные губы. — Она, без сомнения, важнее всех наук, и я ее знаю в совершенстве.
— Стало быть, — почтительно замечал Николай Иванович, — вас можно назвать академиком сей науки?
— Извольте, — соглашался Волокита.
— И, стало быть, звание академика вам лестно?.. Значит, науки не так уж не уважаются вами?
— Хм, — тянет Волокита. — Если вы меня назовете фельдмаршалом, я тоже не против, Ведь любовь та же война.
Сегодня Волокита не пришел.
Николай Иванович снова присел к столу, на котором лежало чисто переписанное предисловие к журналу. Тельце у новорожденного есть, и голосок прорезался, а вот имени нет. Хитро назвала императрица свой журнал— «Всякая всячина». Правда, имя государыни скрыто. Известно, что журнал издает статс-секретарь Екатерины Григорий Васильевич Козицкий, а государыня втайне пописывает. «Всякая всячина» нарекла себя прабабкой всех журналов, ожидая, что появятся внуки. Ну что ж, у доброй и веселой бабушки и внуки должны быть смышленые… Как же назвать?
— Николай Иванович! Николай Иванович, гляньте! — В кабинет сунулся испуганный слуга. — В Фалалея бес вселился! В бане парился, а теперь на крыше шестом машет.
Фалалея, дворянского недоросля, Новиков пытался обучить типографскому ремеслу. Парень был бойким, и от него всяких чудес можно было ожидать.
Николай Иванович выбежал во дворик и остановился. На фоне синего неба антично чеканилась фигура подростка. Упруго играли напруженные мышцы. Вдохновением горело лицо.
Белый вихрь кружил над домами. Не выдержала душа голубятника: из баньки увидел стаю голубей — и вмиг на крышу!
— Фалалей! — укоризненно сказал Николай Иванович. — Красоту-то прикрой!
Фалалей положил шест и отер лицо, которое было потным, несмотря на холодный ветер с Невы.
— Щеголиха у окна сидит, — продолжал Николай Иванович. — И на тебя глазеет.
Фалалея как ветром сдуло с крыши: он промчался мимо Новикова и нырнул в баньку. Оттуда послышались кряхтение и шлепки.
Через час, розовый, лоснящийся, он сидел за обедом, не торопясь черпал ложкой, готовый слушать наставления Николая Ивановича. Но тот долго помалкивал, потом, отодвинув тарелку, спросил об учителе-французе:
— Отчего твоего шевалье не видно? Что-то не нравится мне он.
— Морис веселый, на голубятню я с ним лазил, — возразил Фалалей. — Хотел он моему Дениске, самому лучшему голубю, голову открутить… Жирный, говорит! Вкусный! Я по роже Мориске смазал. Он драться полез. Славно повозились.
— Обидел, выходит, учителя.
— Не… Мы потом астрономией занимались. Я его уж знакам Зодиака научил по часам.
И Фалалей указал на английские часы «Кларк», где малая стрелка передвигалась по Зодиаку, указывая месяцы.
Теперь шевалье учен!
— Отрадно, — невозмутимо сказал Николай Иванович, — а что арифметика?
— И арифметика хорошо, — отвечал Фалалей. — Мы с ним в карты играли, он меня обсчитать никак не мог.
— Щеголиха в таких случаях говорит «беспримерно», — еще протяжнее сказал Николай Иванович. — Где ж шевалье Менсонж?[1] Хочу потолковать с ним.
— Может, в Москву уехал? — почесал ухо Фалалей. — Надо, говорит, повидать Россию.
— В географии, значит, решил укрепиться… Ах, прохвост!
После обеда Николай Иванович сел на извозчика и поехал к Струйскому, который рекомендовал ему шевалье Мориса, человека, по его словам, достойнейшего, к тому же обладателя замка во Франции.
— Друг мой! — восхищенно закричал Струйский, увидев Новикова. — Я написал чудесные стихи. Послушайте!
Он торжественно усадил Николая Ивановича в кресло, высокое, как трон, вытянул свиток бумаги из-за розового шелкового кушака, которым подпоясывался, отставил ногу, обтянутую белым чулком и обутую в туфлю с бантиком, откинул голову с привязанной длинной прусскою косою и стал читать посвящение государыне;
— О, вы поэт изрядный, — заметил Николай Иванович.
Ах, дорогой мой, послушайте еще.
Он присел рядом на сафьяновый стульчик и грустно опустил голову.
— Превосходно! — вскричал Новиков. — Мы — трутни! Отлично! У Сумарокова есть строки: «Они работают, а вы их труд ядите!» Как знаменательно, что ваши мысли перекликаются.
— Мне известна поэзия Сумарокова, — сказал Струйский холодно, — но я иду своим путем!
— Подарите мне слово «трутень». Оно мне очень пригодится.
— Берите! — недоуменно пожал плечами Струйский. — Но скажите, вам действительно понравились мои вирши?
— Да, в них есть нечто. — Новиков покрутил пальцами над головой.
— Да, да! — Струйский снова загорелся. — Я чувствую парение слов. Но как мучительно дается это парение! Я неделю не сплю, не ем, ищу нужное слово, Я никого тогда не замечаю.
— Кстати, не заметили ли вы нашего друга шевалье Мориса?
— Он теперь служит парикмахером у графа Безбородко.
— Птица высокого полета.
— Образованнейший человек! Так прекрасно владеет французским!
— Он ведь француз…
— Он и в других науках осведомлен.
— Особенно в астрономии, и уже знает Зодиак на моих часах.
— Вы шутите! Шевалье аристократ. В нем столько легкости и изящества!
Николай Иванович понял, что ничего уже не добьется, и стал откланиваться.
— Нет, нет! Я должен вас угостить за добрый отзыв. Я покажу вам презабавное позорище. Федька! Степка!
Он хлопнул в ладоши. Явились два ухмыляющихся балбеса.
— Ну, Степка, наподдай-ка ему! — обратился к одному из них Струйский. — Награжу! Вот рюмка водки.
И Струйский налил светлой жидкости в большой бокал. Балбесы вцепились друг другу в волосы.
— Эх, Федька! Не трусь! Борись как лев! Ну, ну!
Николай Иванович решительно пошел к двери.
— Куда же вы?
Струйский догнал его и стал совать в лицо типографские оттиски.
— Ведь мы с вами делаем одно дело. Я тоже издатель. У меня в деревне, в Рузаевке, собственная типография. Вот взгляните!
Николай Иванович посмотрел на оттиски. На одном из них была изображена богиня мудрости Минерва, сидящая на облаке. Ногами богиня (читай — Екатерина II) попирала разных негодных людишек: неправедных судей, мздоимцев, тупых обжор.
— Россия очень отстала. Нам с вами надо просвещать людей! — произнес Струйский. — Другого пути нет!
Николай Иванович наклонил голову и вышел.
В одном из первых номеров новоиспеченного журнала «Трутень» появилось сообщение: «На сих днях в Кронштадт прибыл из Бордо корабль, на коем привезены 24 француза, сказывающие о себе, что они все бароны, шевалье, маркизы и графы и что, будучи несчастливы в своем отечестве по разным делам, касавшимся до чести их, приведены были до такой крайности, что для приобретения золота вместо Америки принуждены ехать в Россию. Многие из них в превеликой ссоре с парижской полициею. Они немедленно выбрались из Парижа, чтобы не обедать, ужинать и ночевать в Бастилии. В Петербурге они намерены вступить в должности учителей и гофмейстеров. Любезные сограждане, спешите нанимать сих чужестранцев для воспитания ваших детей! Поручайте немедленно будущую подпору государства сим побродягам и думайте, что вы исполнили долг родительский, когда наняли в учители французов, не узнав прежде ни знаний их, ни поведения».