— Мама училась в Сент-Хью, — продолжает Беатрис. — Так что потом она придет сюда на чай и произнесет речь. Она в дружбе с мисс Журден.
— Надеюсь, вы хоть поужинаете по-человечески, — говорит Отто, глядя на свою жидкую кашу. — Не могу понять, почему все нахваливают еду в Сент-Хью. Гадость же.
Беатрис засовывает отцовское письмо в карман жакета, берет тост и скромно кладет на него немного масла и мармелада. Дома она намазала бы вдвое щедрее, но уже заметила, что некоторые девушки здесь внимательно следят за подобными вещами.
— Мама будет занята с важными людьми, но папа пообещал пригласить меня на ужин.
— Я всегда мечтала встретиться с настоящей суфражисткой, — говорит Дора. — Ее арестовывали?
Беатрис кивает:
— О, маму арестовывали восемь раз, и дважды она попадала в Холлоуэй[17]. В первый раз она бросила кирпич в окно торговца картинами на Риджент-стрит и отсидела неделю. Во второй раз забралась на крышу и бросила кусок шиферной черепицы в асквитский поезд. За это она получила пять недель.
Девушки, завтракающие по соседству, прерывают свое занятие и прислушиваются. Ложки перестают звенеть, чайные чашки зависают в воздухе. Суфражистки считаются в женском колледже общим достоянием, и Беатрис уже привыкла к поклонению, которым окружена Эдит Спаркс.
— Во второй раз она объявила голодовку, и ее кормили насильно. Ее рвало кровью. По ее словам, это было для нее самое страшное унижение в жизни. Хуже родов. Она потеряла сознание, ударилась головой и очнулась в лазарете. Мученическая смерть им была не нужна, поэтому ее выпустили раньше срока.
— Ужас какой, — отзывается Марианна. Лицо у нее бледное, но вид уже не такой затравленный, как четыре дня назад.
— О, она была в восторге от такого внимания! — Беатрис наливает себе еще чая, подавляя зевок. — Мама ужасно гордится своей медалью за голодовку — говорит, это ее величайшее достижение за всю жизнь.
— Ну, все-таки… Вам тогда, наверное, нелегко пришлось, — предполагает Марианна. — Ужасно одиноко было, да?
— Я привыкла. Она и так редко бывала дома. Мной занимались няня и учителя. Мама нисколько не скрывает, что не создана для материнства. Часто говорит, что никогда не хотела иметь детей.
На мгновение все умолкают.
— Боже мой! — вздыхает Дора.
— А ваш отец поддерживает суфражизм? — спрашивает Марианна.
— О да, абсолютно. Он обожает маму, хотя и беспокоился, когда они начали действовать под девизом «Дела, а не слова». Ходил за ней повсюду, как тень. Она ведь его вторая жена. Он намного старше ее. Они познакомились в художественной галерее, когда она увлекалась скульптурой.
— А у моей мамы энтузиазм вызывает только теплое молоко за послеобеденным чаем, — рассказывает Дора. — Она считает, что женская борьба за избирательные права — это что-то чудовищное.
— А моей нравится сама идея, но у нее нет ни малейшего желания как-то участвовать в этом, — говорит Отто. — Снимаю шляпу перед вашей мамой.
Поддерживая тему, две первокурсницы, Нора Сперлинг и Айви Найтингейл, развлекают весь стол рассказами о том, как их матери, некогда лучшие подруги, поссорились из-за вопроса о воинствующем суфражизме и с тех пор не разговаривают. Их отцы теперь вынуждены обедать в своем клубе тайно.
Отто это приводит в восторг.
— О, это замечательно, расскажите еще!
Марианна смеется вместе с остальными, и черты ее лица на мгновение смягчаются. Беатрис вспоминает, что у Марианны мама умерла. Может, следовало проявить побольше такта и вообще не поднимать тему матерей? Насколько она успела заметить, Марианна — девушка весьма здравомыслящая, и едва ли это ее задело, но все же не хотелось бы расстраивать новую подругу. Вот бы в Боде нашлась книга о дружеском этикете — в кожаном переплете, с комментариями, зачитанная, с загнутыми уголками страниц на самых важных разделах, таких как «Смерть родителей», — вот тогда она быстро вошла бы в курс дела.
По пути в свою комнату Беатрис останавливается и разглядывает фотографии в рамках, развешанные по стенам главного коридора. Она быстро находит на них свою мать, окруженную разномастной группой современниц. Все они держат в руках самые разнообразные предметы — от скрипок до хоккейных клюшек. Одна женщина с круглым, как луна, лицом — и единственная, кто улыбается, — прижимает к себе мопса. Эдит Спаркс выглядит совсем молодой: тонкая талия, лоб без морщин. Она стоит рядом со своими подругами — мисс Дэвисон и мисс Рикс. Несмотря на свой вспыльчивый характер, мать никогда не испытывала недостатка в приятельницах, чему Беатрис завидовала. Однако она и представить себе не могла, что дружба состоит из таких простых, обыденных дел: сговариваться идти куда-то вместе, делиться расписанием на день, одалживать вещи. Не то чтобы ей это не нравилось, но такая зависимость друг от друга и постоянное общество других ей в новинку. Иногда ей отчаянно хочется побыть одной — мать, несомненно, сочла бы это слабостью.
17
Холлоуэй — тюрьма в Лондоне, существовавшая с 1852 до 2016 год. В 1903-м стала принимать исключительно женщин. Перед Первой мировой войной в ней отбывали наказание нарушившие закон суфражистки.