— На ней-то академическая шапочка, черт возьми, — бурчит Отто. — Почему нам такие не выдают?
— Потому что вы не доктор гражданского права, черт возьми, — шепчет в ответ Беатрис.
— Что ж, должна сказать, бюст у нее внушительный, — замечает Отто, прикуривая сигарету.
Пучеглазая преподавательница, сидящая впереди, оборачивается и недовольно смотрит на них.
Королева выше, чем Марианна себе представляла. У нее есть что-то общее с мисс Журден: умная, держится с достоинством, но улыбка ее не располагает к сближению. Движения у нее замедленные, тяжеловесные. У ее локтя пристроился лорд Керзон, министр внутренних дел, бывший вице-король Индии и ректор университета.
Речь Керзона довольно остроумна: он вспоминает других королев, посещавших Оксфорд, включая Екатерину Арагонскую, которую сопровождал кардинал Уолси («рука об руку с надвигающейся гибелью, сами того не зная»), и королеву Елизавету I, которой вручили золотой кубок и шесть пар перчаток. Он даже подтрунивает над Кембриджем, не последовавшим мудрому примеру Оксфорда и не допустившим женщин в свою «святая святых». Нынешний день Керзон называет вехой в развитии женской половины человечества и британского образования. Зал разражается бурными аплодисментами.
— Какая возмутительная чушь! — шепчет Беатрис, скривившись от отвращения. — Шестьдесят лет женской борьбы он представляет как победу мужчин.
— А вы взгляните на эти восторженные лица, — говорит Отто. — Все млеют. Папа говорит, в палате общин его не любят, хотя и прочат в премьер-министры. Но он определенно умеет талантливо молоть языком.
— По-моему, он довольно красив, — замечает Марианна. — И много хорошего сделал в Индии, даже Урсула с этим согласна.
Беатрис вздрагивает:
— Да Урсула пристрелила бы его, если бы могла, потому-то и не пришла сюда.
Канцлер продолжает восхвалять королеву, и его голос разносится эхом по всему театру.
— Ее величество примиряет высокие идеалы женского прогресса и женской эмансипации со старомодными традициями женской скромности. Она подняла статус женственности в этой стране, — с поклоном заключает он.
— Я не хочу оспаривать его достоинства, но что он может знать о женской эмансипации? — шипит Беатрис. — Он был президентом Национальной лиги по борьбе с суфражизмом. Невероятный лицемер.
— Не могу поверить, что Дора это пропустила, она уже охрипла бы от ликующих криков, — говорит Отто.
Это правда. Дора любит читать о королевской семье в журналах Отто и часто вырезает из газет статьи и фотографии.
Наступает тишина: лорд Керзон готовится зачитывать речь королевы.
Беатрис так сильно наклоняется вперед, что почти упирается подбородком в шапочку дамы, сидящей в ряду перед ней.
— Я предпочла бы, чтобы она сама говорила за себя, — замечает она. — Иначе весь смысл теряется.
— Может быть, ей кокетство не позволяет надеть очки, — предполагает Отто.
Канцлер откашливается.
— Ее величество уверена, что дочери Оксфорда покажут себя достойными великой победы, которую они одержали, и живительный поток женских талантов и женского энтузиазма, который вскоре хлынет из дверей этого университета, окажет возвышающее и облагораживающее влияние на жизнь нации.
Сотни ног барабанят по полу в унисон.
— Королева надеется, что просьбы колледжей о благотворительных пожертвованиях не останутся без ответа и оксфордское образование будет доступно для всех женщин, которые его заслуживают, — заключает канцлер.
Снова аплодисменты, и на сей раз к ним присоединяется даже Беатрис.
Затем хор запевает первый куплет нового гимна «Иерусалим»[62] — стихи Уильяма Блейка, положенные на музыку сэром Хьюбертом Пэрри. Публика подпевает второму куплету с таким воодушевлением, что скамейки дрожат.
62
«Иерусалим» (1916) — сегодня самая известная патриотическая песня Англии, неофициальный гимн страны.