— Она девчонка! — рявкнул голем, едва не скрутив подзорную трубу в ком мятого металла.
— Она капитан, — хладнокровно парировал корабельный гомункул, — И ее приказы имеют первостепенную важность. Если она сказала — никакой связи, я не собираюсь нарушать ее указание. Мы будем идти в тишине курсом на Порт-Адамс. И ждать их.
Дядюшка Крунч погрозил темнеющему небу кулаком.
— Рыбьи твои потроха… В наши времена гомункулы знали свое место и не лезли учить команду!
«Малефакс» пренебрежительно фыркнул, но предусмотрительно не стал вдаваться в спор. Может, иногда он выглядел легкомысленным и излишне язвительным, но, как опытный фехтовальщик, никогда не пытался идти напролом. Едва ли в целом свете могла найтись сила, способная противостоять разгневанному абордажному голему. Корди тактично стала делать вид, что разглядывает выскакивающие из-под кормы «Воблой» облака, разрезанные пополам килем или превратившееся в бесформенные клубки висящей мороси.
Когда-то закат в небесном океане казался пугал ее, заставляя прятаться под палубу всякий раз, когда небеса начинали темнеть, а пушистые и легкие при дневном свете облака превращались в зловещие черные и серые тени, скользящие вокруг корабля. Прошло немало времени, прежде чем она поняла, что в ночном полете есть свои прелести. Если корабль идет свыше десяти тысяч футов, можно смотреть на звезды — на такой высоте они необыкновенно ярки и похожи на рассыпанный серебряный сахар…
— Скорость? — скрипуче спросил Дядюшка Крунч, все еще крутя бесполезную подзорную трубу.
— Четырнадцать узлов, — почти мгновенно отозвался «Малефакс», — Хлопотунья никогда не подводит в эту пору года. Более того, смею заметить, мы можем двать все восемнадцать, если поднимем грот-стень-стаксель и бизань-гаф-топсель. Это даст нам дополнительную парусность приблизительно в триста квадратных футов, а значит…
— Не поднимать. И спусти грот-брам-стаксель.
— Но это уполовинит нашу скорость! — запротестовал гомункул, — Мне казалось, капитанесса весьма четко сказала…
— Что бы ни сказала капитанесса, «Воблой» сейчас командую я, — отрубил Дядюшка Крунч, — И я говорю — спусти грот-брам-стаксель. Грот должен быть пустым.
— Мы будем плестись как хромой судак, — проворчал «Малефакс», не скрывая досады, — На таких славных ветрах грех не помчаться!
Дядюшка Крунч выпятил вперед свою бочкообразную бронированную грудь.
— Мы будем идти самым малым ходом, который только возможен. И поддерживать постоянный контакт с «Барракудой». Отвечаешь за это лично. Мы не будем удаляться от них больше, чем на восемьдесят миль.
— Страхуешь? — бесцеремонно осведомился гомункул, — С одной стороны, могу тебя понять. С другой, если капитанесса узнает, что ты боишься отпустить ее с поводка…
На мачтах, тронутые невидимыми руками «Малефакса», зашуршали паруса. Корди любила наблюдать за тем, как гомункул работает с парусной оснасткой. Было что-то чарующее в том, как тяжелая парусина ползет к реям, мягко собираясь в складки, как скользят, натягиваясь, леера и брам-фалы. Можно было представить, что по мачтам и реям снует целая команда трудолюбивых невидимок, действующих в полнейшей тишине…
— Она не узнает, — неожиданно мягко сказал Дядюшка Крунч, наблюдая за тем, как стягиваются брамсели на всех мачтах, — На формандской канонерке слабый гомункул, мы будем держаться дальше радиуса его обзора. Пусть Ринриетта думает, что идет сама. А мы будем ее прикрывать от случайностей в пути. Осторожно.
— Не доверяешь? — ухмыльнулся гомункул.
Корди ожидала, что Дядюшка Крунч опять разозлится, даже сделала украдкой полшага назад, чтоб не попасть в эпицентр яростной вспышки, но тот лишь хрустнул суставами своих громоздких механических лап.
— Упрямством она вся в деда, — пробормотал голем с усмешкой, похожей на скрип старой пружины, — А Восточный Хуракан был упрямее осетра. Я рассказывал вам, как мы с ее стариком тянули «Воблу» без парусов?
Корди с готовностью закивала головой. Истории о Восточном Хуракане она любила ничуть не меньше самой Ринриетты. Некоторые из них были жутковатыми, от других перехватывало дыхание, как от жесткого левентика[83], третьи вызывали у нее улыбку или недоумение. Дядюшка Крунч знал великое множество историй на все случаи жизни — и охотно пускал их в ход, если по близости обнаруживались слушатели.