Время тянулось бесконечно долго. Каждая секунда казалась ей огромным тысячетонным островом, неохотно уходящим в глубины Марева. К тому моменту, когда гомункул отозвался, ее скрючило так, словно она провела все это время на высоте в пятьдесят тысяч футов, даже зубы смерзлись воедино…
— Мальчишка в порядке, его не задело. Говорит, бочка упала в футе от него. Еще немного и…
В скрипящем голосе Дядюшке Крунча явственно слышалось облегчение.
— Ветер ему в трубу… Прибудем в Каллиопу, пусть поставит Розе свечку. Ты, кстати, тоже, пустобрех. Если бы Шму вовремя не заметила, пришлось бы тебе покупать новую рубаху. И новый позвоночник.
Габерон, прикрыв ладонью глаза от солнца, взглянул вверх. И Шму, еще мгновение назад ощущавшая себя окоченевшей глыбой льда, почувствовала, что тает в невесть откуда взявшемся жаре этих прищуренных темных глаз.
— Мое почтение, баронесса, — канонир изящно приложил руку к широкой груди, — Кажется, вы спасли мою шкуру и все, что к ней прилагается. С этого момента мое горячее сердце в ваших руках. Надеюсь, вы распорядитесь им наилучшим образом.
Он приложил ладонь к губам, чувственно поцеловал ее и махнул Шму. Кажется, в этом воздушном поцелуе было заложено больше силы, чем в двадцатифунтовом ядре. Шму испуганно пискнула, перехватывая рею, на которой висела, руками, и юркнула в густую тень парусов. Сердце колотилось так, как не колотилось даже в тот день, когда на них с Корди напали акулы.
— Отстань от девчонки! — рассердился Дядюшка Крунч, — Чай не тебе чета. Тебе бы, зубоскалу, в Могадоре столичных вертихвосток смущать!
— Всего лишь благодарность, — невозмутимо заметил Габерон, — Кроме того, как доподлинно известно на многих островах Формандии, мои поцелуи обладают свойством исцелять душу и тело.
— В таком случае отправляйся в трюм и хорошенько расцелуй бочку со всех сторон, — буркнул Дядюшка Крунч, — Ее, наверно, разнесло в щепки. Пропала апперская икра…
Габерон помрачнел.
— Бочке, конечно, кранты. С такой-то высоты упасть. Что будем с икрой делать? Там же, небось, под списание все. Что полопалось, что с сором трюмным смешалось… Может, собьем новую бочку и досыпем щучьей икрой? Говорят, если покрасить ее чернилами, почти неотличима от осетровой. Я одолжу у капитанессы чернил, а ты раздобудешь щуку и…
Дядюшка Крунч склонился над канониром, холодно разглядывая его через глаза-линзы. Габерон мог выглядеть внушительным и даже огромным, но по сравнению с тяжело пыхтящей махиной голема казался тщедушным мальчишкой.
— Лет сорок назад губернатор одного из островов попытался надуть апперов. Скажем так, пересмотрел условия по заключенноум договору в одностороннем порядке. Вполне невинный трюк для купцов Унии. Знаешь, что сделали с ним апперы?
— Нагадили ему на голову? — буркнул Габерон, отворачиваясь, — Только не говори, что они этим не занимаются, сидя на своих островах…
— Они превратили его остров в каменное крошево и размешали в Мареве, — гулко произнес Дядюшка Крунч, — Так запросто, словно раздавили кусок щебня. Те немногие, что ведут дела с апперами, часто совершают одну и ту же ошибку. Забывают, что апперы — это не люди. И манера вести дела у них совершенно отличная от нашей…
— В таком случае, предложи свой вариант, — огрызнулся канонир, — Думаю, человеческая арифметика апперам вполне по силам. По крайней мере, в достаточной степени, что отличить тридцать от двадцати девяти!
Их спор прервал насмешливый голос «Малефакса».
— Заводите новый трос, олухи. Тренч передает, что бочка цела. Ваше счастье, что апперские бондари[125] не экономят на дереве.
Габерон сложил на груди знак Розы.
— Благодарение небесам! Неужели даже днище не вышибло?
— Тренч говорит, порядок. Затрещала, но выдержала. Роза любит дураков…
Дальше Шму их не слушала. Цепляясь негнущимися руками за стеньгу, забралась на самый верх мачты, откуда не было видно ни палубы, ни людей. Ей требовалось время, чтоб восстановить защитный покров Пустоты, а для этого лучше всего годилось одиночество — и скользящие в небесной вышине ветра. Слишком много переживаний за один день. Ничего, она спустится в трюм, но позже, в темноте, когда Паточная Банда закончит погрузку. Значит, у нее в запасе еще несколько часов — вполне достаточное время, чтоб придти в себя.
Пустота умеет ждать как никто другой.
С последними бочками управились лишь к вечеру, когда пробило шесть склянок. К тому моменту, как весь груз оказался в трюме «Воблы», Габерон так осатанел от работы, стоившей ему свежих мозолей, что проклял скопом не только всех апперов, но и всех осетров, сколько бы их ни обитало в воздушном океане. Дядюшка Крунч молчал, но по тому, как тяжело гудят его сочленения и как утробно скрипят пружины в стальном чреве, было ясно, что он тоже находится не в самом добром расположении духа. Не лучше выглядел и Тренч — целый день проторчавший в затхлом трюме и возившийся с бочками, на палубу он выбрался перепачканным, смертельно уставшим и даже более молчаливым, чем обычно, Корди даже испугалась, не настиг ли его приступ инженерного помешательства.