А вот дальше… Ощутив невидимый водораздел, Шму почувствовала, как живот обжигает изнутри холодом. Дальше начинался совсем другой мир, внутренние чертоги «Воблы», в которые никто из экипажа старался не забредать без серьезной необходимости. Иногда здесь происходили странные штуки. Совершенно безобидные, если разобраться, но все равно пугающие. Как-то Габерон случайно обнаружил, что если здесь насвистеть песенку «Старый ты судак», в воздухе разнесется запах мяты. В некоторых местах треугольные предметы нагревались сами собой, в других можно было несколько часов кряду лупить кремнем об кремень и не высечь ни одной искры. Корди, проведшая в этих закоулках больше всех времени, иногда рассказывала Шму странные вещи. Про каюты, в которых время течет по-иному, про лестницы, которые никуда не ведут или замкнуты сами на себе. Про цвета и оттенки, которые не могли существовать в других местах, про необъяснимые звуки и странные ощущения…
При свете дня эти рассказы выглядели шутками, иной раз Шму даже улыбалась. Но сейчас, в кромешной темноте, они обрастали жуткими, леденящими кровь, подробностями, точно акульими зубами. Что если здесь водятся кровожадные магические существа? Или сотворенные чарами чудовища? А может, тут устроены смертоносные ловушки — специально для тех, кто осмеливается сунуться в царство зловещих магических чар без разрешения?..
Дальше Шму спускалась с особенной осторожностью. То и дело замирала, услышав доносящиеся издалека звуки. Один раз это были обрывочные музыкальные ноты, извлеченные из мандолины, в другой — хриплый и протяжный звук, похожий на китовый выдох. Ужасно жутко. Еще палубой ниже… Еще одна… Еще…
Нижняя палуба все не показывалась, хотя Шму готова была поклясться в том, что спускается уже очень, очень давно. То ли «Вобла» опять крутит какие-то фокусы с искажением пространства, то ли стиснутый в душе шипастым лангустом страх нарочно замедляет время… А может, нижняя палуба вообще растворилась без следа и она обречена бесконечно спускаться в этот черный лаз, наполненный самыми страшными кошмарами?
В тот момент, когда Шму уже была готова бросить мешок и взлететь вверх, ее нога коснулась твердой палубы. Спуск закончен. Она в трюме.
Наконец можно перевести дух. Шму с облегчением уронила тяжеленный мешок и сделала несколько глубоких вдохов. В трюме тоже было жутко, точно в сумрачном зловещем лесу, мерный скрип дерева теребил душу острыми коготками, а годами скапливающийся на нижней палубе хлам в темноте принимал самые зловещие очертания.
Шму торопливо достала несколько масляных ламп и кремни. Она отлично видела даже в кромешной темноте, но сейчас свет требовался не ее глазам — он требовался для того, чтоб хоть на несколько минут разогнать давящую темноту.
Крошечные язычки пламени были бессильны осветить целую палубу, но Шму испытала безмерное облегчение, когда оказалась в пятне теплого желтого света. Наконец у нее была возможность оглядеться.
Трюм располагался почти у самого днища баркентины, над балластными цистернами, оттого его форма в сечении напоминала скорее перевернутую трапецию, чем прямоугольник, как прочие палубы. Если в темноте он был похож на жуткий лес, то теперь казался ей огромным ущельем, тянущимся на целые километры, темным и безжизненным.
Здесь были высокие подволоки[126], куда выше, чем на прочих палубах, но от этого трюм отчего-то не казался просторным, напротив, у находившегося здесь поневоле возникало ощущение, что дерево давит со всех сторон, может, из-за полного отсутствия окон или иллюминаторов. А еще трюм казался ужасно длинным, не отсек, а какая-то бесконечная анфилада тянущихся отсеков, отгороженных друг от друга лишь переборками, призванными разграничить хранящийся груз. Носовая и центральная части трюма были отведены под основной груз, дальше тянулись отделения для дерева, пеньки, угля, инструментов и всего того, что обыкновенно хранится на кораблях.
Но «Вобла» не была бы «Воблой», если бы подчинилась чужому порядку. Как и на прочих палубах, здесь все было брошено кое-как и навалено без всякого умысла, где придется. Колеса от орудийных лафетов лежали рядом с ветошью, прежде бывшей дорогими пиратскими камзолами. Остатки сушеных трав и кореньев, выросших на неизвестных Шму островах, были перемешаны с засохшим коровьим навозом — следы тех времен, когда на корабли брали для пропитания живой скот. Тронутые плесенью хлебные корки, осколки досок и ящиков, мешковина, гнутые гвозди, какие-то бесформенные огрызки, истлевшие коробки, мотки пряжи, битое стекло… В относительном порядке держались лишь бочки с икрой, Тренч умудрился расставить их ровными шеренгами, как солдат на плацу.