В отличие от шагов отца, негромких, но размеренных, они были быстрыми, сбивающимися, резкими. Шму, сама не понимая отчего, напряглась в своем укрытии, не обращая внимания на щекочущий нос ус кринума.
— Беренгар! Они… Они уже летят?
Шму удивилась. Ее мать, баронесса фон Шмайлензингер, несмотря на относительно молодой возраст, часто выглядела человеком уже ушедшей эпохи, как толстопузый галеон на фоне современных хищных фрегатов, это сходство усиливалось ее тяжелыми люкзоровыми[133] юбками и старомодными прическами. Баронесса фон Шмайлензингер не пила кофе, находя эту привычку простонародной, не ездила верхом и никогда не называла мужа по имени. Были у нее и другие причудливые привычки, но сейчас она выглядела столь напряженной и взволнованной, что Шму лишь плотнее сомкнула губы, чтоб не выдать себя.
— Беренгар! Что же ты молчишь?
Услышав ее голос, барон фон Шмайлензингер дернул плечом.
— Какой ветер тебе это наплел?
— Отвечай. Они уже летят за ней, не так ли?
Шму видела, как скривилось лицо ее отца в оконном отражении.
— Пристанут завтра в полдень, если будет попутный ветер.
— Чтобы забрать твою дочь, — тихо и отчетливо произнесла баронесса, — Которую ты собственноручно им отдашь.
Отец никогда не повышал голоса. Последний из рода фон Шмайлензингеров, он гордился своей сдержанностью и, даже распекая прислугу, не унижался до резкости. Всегда спокойный, вежливый до холодности, он напоминал Шму мраморные статуи из числа тех, что поддерживали балконы замка. Но те хотя бы не замечали Шму по простой и объяснимой причине — мраморные истуканы были лишены глаз. У отца были, но, подобно навигационным приборам, они казались ей непонятными и сложными в устройстве. Каждый раз, когда эти глаза натыкались на маленькую Шму, играющую со своими золотыми рыбками или вышивающую на пяльцах, они поспешно обращались в другую сторону.
— Да, — спокойно сказал он, не меняя позы, — Сестрам Пустоты не нужны подростки, они предпочитают детей. И будь благоразумна, Этель. Ты смотришь на меня так, словно я собираюсь скормить ее пираньям!
— Лучше пираньям, чем Сестрам Пустоты!
— Драматизируешь, — устало поморщился он, потирая тонким пальцем висок, — Не съедят же они ее… Про Сестер ходит много жутких историй, но в одном могу заверить тебя со всей серьезностью — они не каннибалы.
— Они убийцы, — тихо, но очень четко сказала баронесса, глядя на супруга с каким-то непонятным Шму выражением на лице, — Секта безумных фанатичных убийц. И ты собираешься отдать им собственную дочь, которой нет и десяти. Чтоб они вырастили из нее чудовище.
— Этель…
— Да! Чудовище! Бездумный механизм, несущий только боль и смерть. Видит Роза, я никогда не лезла в твои дела, Беренгар, но я знаю, кто такие Сестры Пустоты. И что они делают с детьми.
— Ей придется пройти через обучение, это верно, таков заведенный порядок и…
— Обучение? — голос баронессы наполнился горькой язвительностью, — Так ты это называешь? Обучение? Надеюсь, собственную совесть у тебя получается обманывать лучше, чем держателей твоих векселей. Мы оба знаем, что это убийство. Сестры подвергнут ее жестоким магическим ритуалам, которые запрещены в Унии. Вытравят из нее все, что есть — память, чувства, душу… Превратят ее из ребенка в бездумную машину для уничтожения. Обучение! А ты говоришь об этом так, словно отсылаешь ее куда-нибудь в Аретьюзу, в школу для юных дам!
Барон фон Шмайлензингер отошел от окна. Шму удивилась тому, как оплыла его фигура. На фоне неба он еще выглядел массивным, тяжелым, точно ткань сюртука скрывала под собой цельный, без единой трещины, мрамор. Но сейчас, выйдя из освещенного прямоугольника, он вдруг показался ей другим — небольшим, скособоченным на одну сторону, с непривычными острыми чертами на лице.
— Замолчи, Этель, — отрывисто попросил он, — Ты знаешь, что я люблю ее, как никого не любил.
— И поэтому всю жизнь делал вид, что ее не существует? Поэтому игнорировал с тех пор, как она научилась говорить? Лжец. Чертов никчемный лжец. Ты знал, что отдашь ее, с самого начала знал, разве не так? Потому и старался не привыкать. Делать вид, что ее вовсе нет. Не хотел привязаться…