В этот раз потайные карманы ее костюма были пусты — ни отточенных лезвий, ни ядовитых шипов — но это нимало не мешало Шму. Ее тело было достаточно смертоносным инструментом само по себе, и сейчас она просто позволила ему работать, не задумываясь о последствиях, вклинившись в армию кошмаров подобно исполинской косе, оставляя за собой лишь изувеченные тела и залитую ихором палубу. На миг она стала почти счастлива.
Твари взвыли от неожиданности, рефлекторно подавшись назад, но очень быстро разобрались, что происходит и откуда явился новый противник. В сторону Шму повернулись зубастые пасти, изогнутые когти, извивающиеся стрекательные жала, скорпионьи хвосты и еще сотни и тысячи самых разнообразных в своей отвратительной эффективности орудий убийства. Каждое ее движение несло смерть и опустошение в их рядах, но даже их зачаточного рассудка было достаточно, для того чтоб понять — это всего лишь человек, и он один. А значит, рано или поздно слабая человеческая плоть окажется уязвима, и тогда они…
Ожившие кошмары из чрева «Воблы» были совершенно правы в этом допущении, их ошибка лежала в другом. Они видели ее впервые. Она же знала их всю жизнь.
Шпага в руке Шму принялась вырисовывать в окружающем пространстве невидимый узор. В нем не было затейливых линий и сложных форм, ставшее полупрозрачным лезвие всегда двигалось по наикратчайшему пути. Так когда-то учила Пустота устами своих Сестер. Не должно быть сложности там, где все решит простота. Лишние шаги замедляют, лишние движения отягощают тело, лишние мысли сбивают с толку, лишние слова выбивают дыхание. Шму действовала как умела, легко шагая из стороны в сторону и позволяя шпаге чертить все новые и новые штрихи. Она не чувствовала опьянения битвы, не чувствовала усталости или гордости. Она чувствовала только страх. И этого было достаточно.
Пятнистый ломозуб[137] с жуткой, покрытой бородавками, мордой, попытался вильнуть в сторону, но Шму не дала ему такого шанса, мгновенно пронзив сквозь жабры до самого хвоста.
Закованный в хитиновый панцирь изопод[138] изготовился к атаке, растопырив членистые конечности, но не успел пройти и фута, как шпага с хрустом вошла ему в бок.
Что-то бесформенное, извивающееся, похожее на исполинскую голотурию, попыталось сдавить Шму в объятьях, но лишь изумленно зашипело, обнаружив, что лезвие рассекло его, точно старый обвисший бурдюк.
«Я боюсь, — мысленно сказала Шму самой себе, нарушая заповедь Пустоты биться в полном молчании, — Я боюсь и, наверно, всегда буду бояться. Сильные люди вроде капитанессы умеют побеждать свои страхи. Но я никогда не стану такой. Я боюсь, ужасно боюсь».
Переливающаяся завораживающе-зловещим фиолетовым пламенем медуза метнулась ей в лицо. Шму мимолетным взмахом раскроила ее, словно тряпку, и отшвырнула в сторону.
«Я боюсь ложиться спать на краю койки».
Узловатая, как корабельный канат, свима[139] ударила Шму поддых, надеясь опрокинуть на палубу, но промахнулась на какой-нибудь дюйм и не успела даже зашипеть, когда шпага разрубила ее на несколько подрагивающих частей.
«Я боюсь открывать закрытые коробки».
Непрерывно щелкая целой дюжиной несимметричных клешней, ей в ноги бросился огромный омар с человеческими глазами. Шму подпустила его поближе и несколькими точно рассчитанными взмахами отрубила все конечности.
«Я боюсь стенных шкафов».
Она рубила не задумываясь, и с каждым ударом пространство вокруг нее стремительно очищалось.
«Я боюсь, когда кто-то смотрит мне в глаза».
«Я боюсь вида больших иголок».
«Я боюсь всех подвести».
«Я боюсь показаться глупой».
«Я боюсь, что ночью за мной кто-то наблюдает».
«Я боюсь…»
Каждое слово превращалось в удар. Каждая мысль — в росчерк клинка. Ей было страшно до дрожи, до тревожного гула в ушах и пульсации фиолетовых звезд перед глазами, но теперь этот страх не высасывал из нее силы. Страх, сидевший в душе, перестал быть запертым чудовищем, норовящим проломить стены и вырваться на свободу, чудовищем, в ужасе перед которым она провела всю свою недолгую жизнь. Страх стал частью ее самой. Исконным жителем ее собственного фамильного замка, полного сквозняков и щелей.
Все закончилось так же внезапно, как и началось. Шму в очередной раз крутанулась вокруг своей оси, занося клинок, но опуститься ему так и не довелось — разить было некого. Верхняя палуба походила не столько на поле боя, сколько на лабораторию вивисектора, заваленную подергивающимися остатками экспериментов. Многие части поверженных кошмаров еще шевелились, царапая зубами доски или слепо тыча вокруг жалом, но ни одна из них уже не способна была причинить человеку вред. Сдержавшая так и не нанесенный удар рука распрямилась — и Шму с удивлением обнаружила, что лезвие шпаги погнуто и выщерблено так, словно ею целый день рубили гранитную глыбу. А еще этот ужасный едкий запах…