— Не могу поверить, что слышал это, — до них донесся слабый голос Габерона, — Это или самый ловкий ход, что я видел, или самое большое безумие. Но почему ты уверена, что господин Урко услышит тебя?
Из-за истончившихся белых губ улыбка капитанессы походила на ледяной скол.
— Мы на высоте двадцать тысяч футов, Габби, в краю апперов. Он меня услышит, даже если находится на другом краю небесного океана.
— И явится вытребовать долг?
— Надеюсь на это.
— Какие еще будут приказания, прелестная капитанесса?
— Никаких. Продолжайте подъем.
Они поднимались бесконечно долго. Казалось, в этом краю обмороженного неба даже время теряет обычную прозрачность, замерзает, как вода. Дядюшка Крунч попытался сосредоточиться на подъеме, впиться в штурвал «Воблы» так, чтоб чувствовать каждую доску баркентины, однако даже он время от времени заворожено оглядывался.
«Вобла» вступала в чертоги, где нечасто появляются созданные людьми корабли, где не существовало обитаемых островов и не дули знакомые ему ветра. Здесь все было другое, вроде бы и знакомое, но несущее на себе отпечаток чуждости. Небо казалось прозрачным до того, что напоминало перевернутую чашу головокружительного синего цвета. Казалось, можно поскоблить по нему пальцем — и оно отзовется тревожным стеклянным гулом.
— Опасные высоты, — пробормотал внезапно «Малефакс», тоже очарованный этим ледяным царством, — Опасные, но какие восхитительные… Должно быть, это потому, что здесь нет людей. Ни рыбацких лодок, ни фабричного дыма…
— И никогда не будет, — проскрипел в ответ Дядюшка Крунч, — Докладывай, чтоб тебя!
— Небо пусто на всем обозримом расстоянии, — сообщил «Малефакс», — Прошло полчаса. Они не придут.
Дядюшка Крунч со скрежетом сбил с груди гроздь льда, стеклянными осколками разлетевшуюся по палубе. Подобными гроздями капитанский мостик «Воблы» был увешан всплошную, палуба давно скрылась под покровом из непрозрачной наледи.
— Нас могли не услышать, — проскрежетал он. Смазка в глотке смерзлась, так что каждое слово давалось ценой неимоверного напряжения, металл обшивки отдавал грозной синевой, — Или услышать, но не явиться.
— Апперы никогда не прощают оскорблений, — возразил «Малефакс», — Я думаю, они не услышали передачи. Хотя я повторяю ее каждую минуту. Но даже у апперов есть предел могущества.
— Они явятся, — хмуро заверил его абордажный голем, — Эти севрюжьи дети никогда не упускают возможность утереть другим нос. И еще не прощают оскорблений. Как только они явятся, «Аргест» покажется нам детской игрушкой, вот что я скажу…
— Я использовала тот шанс, что у меня был, — огрызнулась Алая Шельма, — Теперь нам остается ждать, уповая на каждую минуту.
У нее больше не стучали зубы, но кожа сделалась бледной, как у мертвеца, с темно-синими пятнами под глазами, вокруг ноздрей застыл крошечными бусинами лед, а волосы слиплись сосульками.
— Безумный прожект, — пожаловался Дядюшка Крунч, зная, что с ним никто не станет спорить — капитанесса берегла дыхание, а гомункул был слишком поглощен прослушиванием магического эфира, — Даже если апперы соизволят отозваться, они нипочем не станут лезть в драку с «Восьмым Небом». Может, они и самовлюбленные ублюдки, но не дураки, это уж точно…
— Возможно, нам представится шанс это проверить… — голос «Малефакса» стал озабоченным, — Только что я заметил быстро приближающиеся объекты.
— Объекты? — Алая Шельма предусмотрительно не стала прикладывать подзорную трубу к глазнице, лишь прищурилась, — Какие?
— Не знаю, прелестная капитанесса. Судя по их скорости, это снаряды. Но судя по курсу и размеру… Кажется, их пять или шесть, а может, даже больше… Я не рассчитан на работу с такими скоростями. Они будут здесь за считанные минуты.
— Тогда им лучше поторопиться, — проворчал Дядюшка Крунч, рефлекторно оглядываясь назад, — Потому что минуты у нас наперечет…
«Аргест» не просто был рядом, его форштевень был так близко, что можно было увидеть усеявшие обшивку стальные язвы и уродливые, похожие на шипастых моллюсков, якоря. Огромное, слепое, пышущее яростью, животное. От его близости даже у Дядюшки Крунча перехватывало дух, Ринриетта же слабела на глазах. А может, дело было в отсутствии кислорода — если верить почти замерзшему альтиметру, «Вобла» должна была вот-вот миновать рубеж двадцати четырех тысяч футов[158]…