— Гонзага, вам не следует задавать вопросы — вам нужно отвечать. Мне кажется, что, облачившись в пурпурную мантию, вы совершенно ушли от реальности. У вас еще осталось восемьдесят минут, не больше и не меньше. Восемьдесят минут, которые решат исход всей вашей жизни. Честно говоря, мне с трудом верится, что вы попадете в Martyrologium Romanum.[25]
Гонзага вздрогнул. Был ли это голос Аницета? Во всяком случае, его собеседник упомянул теологический термин. Мартирологиум, в котором приводились имена всех почитаемых Церковью святых и их дни, был впервые издан в конце шестнадцатого века.
— Свежезамороженный мученик — это что-то новое! — усмехнувшись, добавил незнакомец.
— Прекратите! — Гонзага сказал это настолько громко, насколько позволяли обстоятельства. — Если вы хотите убить меня, сделайте это… Или, может, вы хотите денег? Назовите свои требования. И я их выполню.
— Вы считаете, что весь мир можно купить? У вас очень скверный характер, господин кардинал.
— А у вас нет? — Хотя ситуация к этому не располагала, Гонзага проявлял удивительную собранность. Вдруг он спросил: — Вы работаете на Аницета, бывшего кардинала Тецину?
Вопрос был явно неожиданным и вызвал удивление. Прошло несколько секунд, прежде чем громкоговоритель ответил:
— Я бы сказал, что Аницет работает на меня!
Гонзага не мог взять этого в толк. Постепенно он стал замечать, что незнакомец явно занервничал.
— Сколько у меня еще минут? — провоцируя своего мучителя, поинтересовался Гонзага.
— Семьдесят пять, если вы не ответите на мой вопрос. Если ответите, вас тут же развяжут и отведут в тепло. Температура в камере минус девять. Температура на улице — двадцать восемь. С плюсом, разумеется!
Точные температурные данные повергли Гонзагу в шок. Дрожь переросла в постоянную тряску. У кардинала появились сомнения, что он сможет провисеть еще семьдесят пять минут.
— Итак, — требовательным тоном произнес мучитель, — где же находится Туринская плащаница? Оригинал!
— В замке Лаенфельс — ответил Гонзага. — Я ее сам туда отвез. Поверьте мне, ибо это правда! — Казалось, он больше не сможет произнести ни слова. На его губах образовались кристаллики льда. Ему хотелось вытереть их о плечо, но он не мог повернуть шею из-за связанных и высоко поднятых рук.
— Я же сказал, оригинал! — прорычал голос из громкоговорителя. — Оригинал!
— Ради Святой Девы и всех святых! Это и есть оригинал, — повторил Гонзага, — я лично передал его братству Fideles Fidei Flagrantes. И, как вам известно, сделал это добровольно.
— Не будем вдаваться в подробности. Мое сочувствие имеет предел.
— Я отвез оригинал в Германию, и это факт.
— Ну хорошо, если вы не хотите… Я спрошу вас еще раз через пятнадцать минут. Возможно, к тому времени память к вам вернется и вы скажете, где находится настоящая Туринская плащаница.
Гонзага услышал отчетливый щелчок. Потом наступила тишина. Только мотор холодильной установки зловеще завывал. В голове кардинала проносились бессвязные мысли и картинки: ярко-зеленая трава и ветер на лугах вокруг Кастель Гандольфо, где он летом навещал понтификат; поездка в замок Лаенфельс с плащаницей; лучи вечернего солнца в высоких окнах Апостолического дворца, похожие на желтые ленты, разбросанные по полу, как на картинах рафаэлитов. Перед глазами кардинала появилось изображение Мадонны — с черными волосами, карими глазами и открытым корсажем, подчеркивающим красоту ее роскошной груди.
Внезапно ему стало страшно. Гонзага боялся потерять сознание до того, как снова объявится незнакомец. В панике он надрывно закричал и почувствовал, что холод почти полностью сковал голосовые связки:
— Эй, ты, трус! Есть там кто-нибудь, кто меня слышит?
Кардинал отрывисто дышал, наблюдая, как пар изо рта исчезает среди свиных туш. Ответа не было. Никакого щелчка в громкоговорителе. Не шевеля губами, Гонзага начал читать по латыни молитву Credo. До сегодняшнего дня тысячи раз или даже чаще он повторял свои признания в вере машинально, как автомат. Но теперь, находясь в этой чудовищной камере, когда все его конечности сводило от холода, он всерьез задумывался над каждым словом: Credo in unum deum, patrem omnipotentem, factorem coeli et terrae, visibilium omnium et invisibilium. Et in unum dominum Jesum Christurn, filium dei unigenitum. Et expatre natum ante omnia saecula…[26]
— Вы слышите меня? — незнакомец из громкоговорителя прервал благочестивые мысли Гонзаги. — Еще пару минут — и у нас будет идеальная температура: минус восемнадцать градусов.
Гонзага хотел ответить, но у него не получилось. Кардинал испугался, что, если он откроет рот, нижняя челюсть может сломаться, и прекратил попытки. Он стал похож на мраморную статую Микеланджело. Один удар молотком — и он рассыплется на тысячи осколков. Отдельные куски, руки, ноги, пальцы — все разлетится вдребезги и упадет на пол.
— Гонзага, вы меня слышите? — снова прозвучал голос.
Кардинал молчал.
— Проклятие, он потерял сознание! — словно сквозь пелену донеслось до Гонзаги. — Поднимите температуру. Мертвый кардинал нам не нужен. От трупа его преосвященства одни лишь проблемы.
Это было последнее, что услышал Филиппо Гонзага. Потом он погрузился в темноту.
Глава 32
Ночью начался дождь. Это был первый дождь за последние два с половиной месяца сухого жаркого лета.
Хотя Барбьери предупреждал Мальберга, чтобы тот не посещал места, связанные с делом об убийстве Марлены, Лукас с утра направился на Кампо Верано, где ее похоронили. На вопрос, что он там забыл и почему пренебрег всеми предостережениями, Лукас не ответил бы и сам. Он просто испытывал непреодолимую тягу.
Он до сих пор болезненно переживал разочарование в брате Катерины, Паоло. Но еще сильнее он переживал по поводу предательства самой Катерины. После их ссоры на Кампо деи Фиорд о ней ничего не было слышно. Для Мальберга это было лучшее доказательство ее лицемерия. Может, ревность к Марлене вынудила Катерину предать его? Мальберг пожал плечами. Теперь он дошел до такого состояния, когда жить становилось все сложнее. К тому же у него с собой была бутылка «Аверны», которую он купил в магазинчике по дороге сюда. Сладкое пойло заменило ему утренний кофе.
Крупные капли дождя падали на лицо, когда Лукас шел на кладбище. Мокрая одежда прилипла к телу, как вторая кожа. Он стал похож на одного из бездомных, которые шатались по вокзалу Термин и.
Мальберг был уверен, что запомнил место, где находилась могила Марлены. Но в тот день, взволнованный и отчаявшийся, он не отметил деталей, и теперь ему понадобилось некоторое время, чтобы сориентироваться на длинном кладбище среди мавзолеев, фигурок безвкусных ангелов и помпезных памятников со слезливыми эпитафиями.
Хотя было еще раннее утро, на кладбище царил дух деловитости, как на римском рынке. Каждый был занят своей скорбью и старался по-своему справиться с ней. Перед неприметной, но украшенной могилой сидела под зонтиком старая женщина и громко читала газету — вероятно, так же она делала много лет по утрам у себя дома. У другого надгробия громоздились плюшевые медведи, цветы из шелка и красные пряники в виде сердечек — все это походило на призы в ярмарочном тире. Издалека доносилась елейная надгробная речь, после смерти превращавшая любого человека, независимо от его достоинств, в пример для подражания: «Он всегда был для нас образцом…»
После долгих блужданий Мальберг наконец вышел в квадрат 312 Е. Но вместо могилы Марлены он увидел надгробие из черного мрамора, на котором были выгравированы слова, которые вызвали у Лукаса недоумение:
Иезавель,[27]
Не страшись того, что тебе придется пострадать
Иезавель? Мальберг огляделся по сторонам. Он был абсолютно уверен, что это могила Марлены. Что бы могла означать эта странная эпитафия?
26
Молитва «Никейский символ веры»: «Верую во единого Бога Отца Всемогущего, Творца неба и земли, всего видимого и невидимого. И во единого Господа Иисуса Христа, Сына Божия единородного, от Отца, рожденного прежде всех веков».
27
Иезавель — жена израильского царя Ахава, дочь сидонского царя Ефваала, который достиг престола, убив брата. Дочь унаследовала от него деспотическое высокомерие, непреклонную настойчивость и кровожадную жестокость. Имя Иезавель впоследствии стало синонимом нечестивости.