– Он ничего не знает, – нетерпеливо отмахнулся Шерри. – Он полагает, она больна и уехала в деревню.
Мисс Милбурн принялась тщательно разглаживать свой носовой платочек, в чем не было решительно никакой необходимости.
– Я всего лишь подумала… Иногда мне кажется, будто… будто Джордж весьма неравнодушен к Геро, Шерри.
– О, в этом нет решительно ничего такого! – заявил его светлость. – Боже милосердный, уж кому-кому, а тебе-то следовало бы знать – Джордж равнодушен ко всем женщинам, кроме тебя!
Мисс Милбурн слегка покраснела и, похоже, собралась сказать кое-что еще. Но Шерри, которого не интересовало более ничего, кроме собственной насущной проблемы, уже вскочил на ноги и поспешил откланяться. Белла не стала его задерживать; немного поразмыслив, она призналась себе, что не знает, о чем хотела бы сказать ему. Пожимая виконту на прощание руку, мисс Милбурн с вполне определенным намерением сообщила, что на некоторое время уезжает в Кент. Шерри принял ее слова к сведению, не выразив удивления или интереса, и на том они расстались.
Белла изо всех сил постаралась не обидеться, однако вынуждена была признать: его светлость не отличается проницательностью. Потому что мисс Милбурн впервые в жизни повела себя в манере, самым решительным образом противоречащей ее собственным интересам, и выказала неповиновение своей матушке, отчего сия доблестная дама предрекла ей унылое существование в одиночестве и все беды, которые подстерегают старых дев.
Дело было в том, что мисс Милбурн отправилась в поместье Северн-Тауэрз с намерением осуществить ожидания своей матушки, и герцогиня приняла девушку с распростертыми объятиями, выказывая ей недвусмысленные знаки внимания. Там присутствовали также другие визитеры, в том числе более высокородные, но Изабелла сознавала, что является почетной гостьей, и без труда истолковала манеры хозяйки как знак несомненного одобрения выбора, сделанного ее сыном.
Мисс Милбурн показали все огромное здание сверху донизу, не исключая постельного белья; она побывала в кладовых и буфетных; служанки приседали перед ней в реверансах; экономка посвятила ее в таинства управления домашним хозяйством; а герцогиня небрежным тоном поделилась с Изабеллой своими планами на тот случай, если ее сын приведет домой молодую жену. Белле следовало бы чувствовать себя польщенной, но вместо этого мисс Милбурн испытала внезапный иррациональный страх, вызвавший недоумение у ее родительницы. В свое оправдание девушка смогла сказать лишь, что не любит герцога, а сие замечание было слишком легкомысленным и поверхностным, чтобы ее матушка отнеслась к нему всерьез.
Мисс Милбурн потерялась в огромном особняке; ее возили в экипаже по процветающему поместью; обедала она на золоте; ей прислуживала целая армия слуг в ливреях. Белла вдруг представила себя хозяйкой всей этой роскоши и, поскольку была всего лишь женщиной, не могла не почувствовать всей привлекательности подобной картины. Но рядом с ней тоскливо переминалась с ноги на ногу начисто лишенная какой бы то ни было романтики фигура ее сиятельного воздыхателя, являвшего собой ходячий образчик педантичной вежливости. Северн обращался с Изабеллой с помпезным уважением, одаряя ее своим восхищением так, словно это была акколада[55]. Его сиятельство был столь же несокрушимо педантичен в ухаживании за девушкой, которую полагал сделать супругой, как и во всех прочих подробностях собственной размеренной и упорядоченной жизни. Единственным проявлением страсти, которое он себе позволил, стало пылкое прикосновение губами к ее руке.
Изабелла сомневалась, что Северну когда-либо придет в голову сжать ее в объятиях и осы́пать поцелуями, что, к большому сожалению, без особых колебаний позволил себе лорд Ротем. Белла знала, герцог никогда не выйдет из себя и не накричит на нее, не совершит экстравагантных поступков, не станет угрожать вышибить себе мозги или сбиваться с ног, разыскивая для нее цветы не по сезону. Мисс Милбурн была уверена, что представления Северна о правилах приличия не позволят ему вступить даже в незначительные пререкания с ней, поскольку, стоило ей вызвать его неудовольствие, как на лице герцога появлялось еще более бесстрастное выражение и он отходил от нее в сторонку, чтобы спустя некоторое время вновь оказаться рядом с таким видом, словно гармонию их взаимоотношений ничто не нарушало.
Он неодобрительно относился к азартным играм, проявлял лишь поверхностный интерес к бегам, дабы не отставать от моды, выбирал себе друзей из числа наиболее степенных, уравновешенных современников и был склонен предаваться морализаторству относительно таких удручающих пороков, как недостаток воспитания и манер, легкомысленность молодежи и отсутствие скромности у девушек, полагающих себя центром притяжения общества.