Но, несомненно для того, чтобы без разрешения учителя ученики не могли выйти из класса, дверь эта открывалась изнутри лишь с помощью пружины, секрет которой знал только Орбилий. Так что, подбежав к ней, я тщетно тянул ее изо всех сил на себя и выворачивал себе ногти, цепляясь за ее выступы, — дверь не поддавалась.
— Подведи ко мне этого маленького негодяя, — промолвил Орбилий, обращаясь к моему отцу.
— Сделай милость, господин, говори с ним мягче, — ответил отец. — Вплоть до нынешнего дня с ним всегда обращались мягко, и он привык к этому.
— Скверная привычка, скверная, — произнес Орбилий, — однако он избавится от нее в моей школе.
Подойдя ко мне, он взял меня за руку и, невзирая на все мои усилия высвободиться, явно никоим образом его не беспокоившие, подвел к своему столу и поставил на него, чтобы поднять меня на уровень своего высокого роста.
— Ну и откуда мы явились, дружок? — спросил он, обращаясь ко мне.
Поскольку язык мой прилип к гортани и я не был способен отвечать, вместо меня ответил отец.
— Из Венузии, что в Апулии, — сказал он.
— Ну-ну! У нас есть небольшой провинциальный выговор, который нужно исправить, если мы хотим сделаться оратором, — произнес магистр Орбилий, — но ведь и Демосфен был заикой, и, будь мы заикой и даже заикой похуже, чем Демосфен, с помощью камешков и двух этих орудий, — и он указал на ферулу и многохвостую плетку, — мы заставим тебя, дружок, будь покоен, говорить так же внятно, как Цицерон.
— Но мальчик не заика, — возразил отец, — и к тому же мне не кажется, что у него такой уж сильный провинциальный выговор.
— Это мы сейчас увидим, — промолвил грамматик. — Тебе знаком Ливий Андроник, юноша?
Впервые в моей жизни при мне произносили это имя. И я головой сделал знак, что не знаю, о ком идет речь.
— Ну что ж, ты познакомишься с ним, ибо это совсем другой поэт, нежели все эти нынешние ветрогоны и стихоплеты, которые воспевают воробьев своих любовниц и хотят, чтобы Венеры и Купидоны плакали, когда этих воробьев сожрет кошка.
— Ах, так вы говорите о Катулле! — воскликнул я.
— Да, о нем. Так ты знаешь стихи Катулла, маленький негодник?
Я не решился ответить.
— Так ты знаешь их? — настаивал Орбилий, тряся меня, словно сливовое дерево, с которого хотят стряхнуть сливы.
Я посмотрел на отца, взглядом призывая его на помощь.
— Это не его вина, — произнес отец. — И если ему необходимо забыть то немногое, что он знает, он это забудет.
— А что он знает? — спросил грозный Орбилий.
— Он знает грамоту, может читать, писать и немного умеет считать.
— Посмотрим.
И он взял в руки свиток.
— Прочти наугад четыре строки.
Весь дрожа, я прочитал:
— Отлично! — воскликнул грамматик. — Вот это стихи, юноша! Ливия Андроника, Невия, Энния — вот кого следует знать, а не таких фатов, ветрогонов и троссулов, как этот распутник Катулл. Последний из римских поэтов умер вместе с Лукрецием, ибо, клянусь Юпитером, этот Матий, переложивший «Илиаду» ямбическими стихами, и этот Варрон Атацийский, переведший на латынь «Аргонавтов» Аполлония Родосского, вовсе не поэты! Но будь покоен, тревожный отец, — добавил он, повернувшись к моему родителю, — твой сын узнает в моей школе то, что ему следует знать. Ну и когда мы начнем?
Я с умоляющим видом посмотрел на отца.
— Мальчик приехал только вчера вечером, — сказал он, — и проделал путь в двести миль.
— Это справедливо, он должен отдохнуть. Я даю ему время до завтра; но завтра, в третий дневной час, пусть будет здесь.
При мысли о том, что на другой день распоряжаться мною будет грозный грамматик, кровь застыла у меня в жилах.
Со своей стороны отец, вне всякого сомнения, хотел добиться для меня отсрочки.
— Однако, господин, — произнес он, — нам ведь еще надо согласовать условия.
— Если мальчику суждено принести честь учителю, ты в любом случае заплатишь учителю слишком много; если же ребенок тупица, ты никогда не заплатишь учителю в достаточной мере. Через месяц я скажу тебе, чего хочу, и, если моя цена тебя не устроит, ты заплатишь мне за один месяц и отведешь сына в другое место. А теперь ступайте, вы мешаете мне вести урок.