Я предоставил императору Августу достаточно доказательств моего высочайшего восхищения и моей вечной признательности, чтобы он позволил мне сказать правду о Цезаре Октавиане, с которым у него теперь нет больше ничего общего.
К тому же, если мои похвалы могут иметь какую-нибудь цену, эту цену им придаст прежде всего беспристрастность, с какой я буду судить о двух ликах этого Януса, затворившего храм войны.
В отношении подобного человека, под властью которого люди теперь спокойно живут и дышат, каждая подробность имеет значение и должна вызывать любопытство.
Если я воевал против Октавиана, то делал это потому, что, на мой взгляд, Октавиана следовало разгромить; если я хвалил Августа, то делал это потому, что, на мой взгляд, Августа следовало осыпать похвалами.
Впрочем, все, что я пишу сейчас, станет известно, по всей вероятности, лишь спустя долгое время после того, как все те, о ком идет речь в этих воспоминаниях, уже обратятся в прах. Зачем же тогда мне стесняться говорить правду как в отношении сотворенного ими добра, так и в отношении сотворенного ими зла?
Как уже было сказано в связи с завещанием Цезаря, он назначил своими наследниками трех своих внучатых племянников.
Октавий стоял во главе списка: он был самым любимым из них, и по этой причине ему досталось три четверти наследства.
Октавий сопровождал Цезаря во время его похода в Испанию, предпринятого против сыновей Помпея, и возвращался оттуда в той же колеснице, что и он.
Но когда Антоний, управлявший Римом в отсутствие Цезаря, выехал навстречу победителю, Октавий уступил ему и Цезарю два передних места в колеснице, а сам вместе с Брутом Альбином устроился на задней скамье.
Полагая, что в основе великой любви Цезаря к Октавию лежала не та причина, какую Антоний выдвигал в минуты своего дурного настроения, ее можно приписать глубочайшей нежности, которую Цезарь питал к Юлии, своей сестре, а затем и к Атии, дочери Юлии и матери Октавия. Добавьте к этому, что, едва окрепнув после тяжкой болезни и в тот момент, когда многие сомневались в удаче Цезаря, Октавий направился к нему в Испанию, сопровождаемый всего лишь несколькими спутниками и по дороге, кишащей врагами.
И потому, желая, чтобы в образовании его возлюбленного племянника не было никаких изъянов, Цезарь отправил его изучать греческую словесность, но не в Афины (он знал, что Афины враждебны ему), а в Аполлонию.
К тому же вся афинская молодежь была в целом весьма аристократична, тогда как благородство происхождения юного Октавия являлось спорным.
Я без стеснения говорю это, поскольку раз десять слышал от самого императора, что он происходил всего лишь из всаднического рода, правда, древнего, но, тем не менее, его отец стал первым сенатором в семье.
И потому все эти молодые римские патриции, благородство происхождения которых сомнению не подлежало, весьма дурно относились к Октавию.
— Твоя мать, — говорили они ему, — выпечена из муки самого грубого арицийского помола, а замесил ее своими грязными от денег руками нерулский меняла.
Его отец Октавий, которого обвиняли в том, что он месил муку своими грязными от денег руками, начинал, и в самом деле, судя по тому, что утверждали злые языки в Риме, как маклер, затем стал менялой и, занявшись этим прибыльным ремеслом, из богача, которым он был, в конечном счете сделался миллионером. Разбогатев, наш маклер стал претором, а затем наместником Македонии.
Поразительно было видеть, что царством Александра Великого управляет человек, отца которого попрекали тем, что он держал парфюмерную лавку и пекарню, подобно тому как ему самому ставили в упрек, что он был маклером, менялой и мельником.
Впрочем, Антоний попрекал Октавия еще и тем, что среди его предков был некий вольноотпущенник, канатчик из Фурий.
Обвинение было довольно серьезным, и вот почему: в детстве его звали Октавием Фурином, да он и сам показывал мне медную медаль, на которой он был изображен еще совсем ребенком: на ней было выбито это прозвище.
Но, с другой стороны, злословию Антония противопоставляли то, что, когда отец Октавия был назначен наместником Македонии, ему предстояло по дороге туда пройти через Фурийский округ.[83] Так вот, сенат поручил ему искоренить там попутно остатки беглых рабов из отрядов Спартака, что отец Октавия и исполнил к большому удовлетворению сената.
Этот подвиг доставил ему прозвание Фурин, которое, умирая, он оставил своему сыну.