Какой-то человек, отказавшийся продать свой дом Фульвии, был убит по ее приказу.
Его голову принесли Антонию.
— Я не знаю, чья это голова, — сказал он. — Должно быть, она предназначается моей жене.
Голову отнесли Фульвии. Она и в самом деле предназначалась ей.
Фульвия опознала ее и выплатила убийце полагающееся вознаграждение.
Один из тех, кого преследовали палачи, стал ссылаться на своего сына, друга Антония.
— Тебя ведь зовут Тураний? — спросили палачи.
— Да, все правильно.
— Ну так вот, это твой сын нас и послал.
И они убили его.
Пятнадцатилетний юноша в сопровождении многочисленной свиты, состоявшей из его друзей, направлялся на Капитолий, чтобы впервые надеть там мужскую тогу. Внезапно проносится слух, что его имя содержится в самом недавнем проскрипционном списке, только что развешанном повсюду. Тотчас же вся его свита исчезает из виду, словно стая испуганных птиц. Он спасается бегством, добирается до городских ворот и попадает в руки шайки, которая похищала мастеровых и принуждала их к земляным работам.
Увидев в этом возможность спасения, юноша позволяет схватить себя, вместо того чтобы сказать похитителям, что он свободнорожденный. Но уже через несколько дней, не в силах более работать, он чувствует себя таким несчастным, что возвращается в Рим и добровольно отдается палачам. Перед этим он приходил к матери, но мать закрыла перед ним дверь.
Какой-то центурион с мечом в руке гнался за человеком. Его останавливает претор.
— Этот человек в списке? — спрашивает претор.
— Да, и ты тоже, — отвечает центурион.
И с этими словами убивает его.
Другой претор охотился за избирательными голосами для своего сына. Внезапно ему становится известно, что за его собственную голову назначена награда.
Он укрывается у одного из своих клиентов.
Тем временем сын наводит справки, желая узнать, где находится отцовское убежище.
Ему спешат сообщить это.
Он приводит туда палачей, но, правда, остается у двери, пока те убивают его отца.[87]
Однако, наряду с этими чудовищными преступлениями, были явлены и поразительные примеры самоотверженности.
Выше мы говорили, что Антоний уступил Лепиду и Октавиану голову своего дяди со стороны матери, Луция Цезаря.
Узнав, что его имя внесено в проскрипционный список, Луций Цезарь решил укрыться у сестры.
Убийцы гнались за ним буквально по пятам, и у него недостало времени захлопнуть перед ними уличную дверь.
Так что они ворвались в дом вслед за ним, однако он успел вбежать в какую-то комнату.
Сестра встала на ее пороге и, широко расставив руки, произнесла:
— Вы убьете моего брата лишь после того, как прикончите меня, мать вашего полководца.
Тем временем Луций убежал через заднюю дверь.
В итоге он спасся.
Какой-то юноша, увидев в проскрипционном списке имя своего немощного отца, посадил его себе на плечи и, под рукоплескания народа, понес так не только по улицам Рима, но и до самой Остии.
Убийцы, изумленные этой сыновней любовью, с которой им не часто доводилось сталкиваться, расступились перед юношей и стариком и позволили им пройти.
Юношу звали Оппием.
Спустя пять лет его избрали эдилом, и, согласно обычаю, он был обязан устроить игры; однако денег у него было немного, и потому римские мастеровые, помня о его мужестве в дни проскрипций, при подготовке этих игр работали безвозмездно.
Выше я сказал, что в императоре Августе обретались два совершенно различных человека и что первого из них звали Октавианом.
Сегодня первый уже забыт, так что о нем можно говорить, как об умершем; второй предал его забвению посредством милосердия.
Первый был беспощаден.
Это на него я нападаю в своих сатирах, это ему Меценат написал: «Остановись, палач!»
Однажды, проводя смотр войск, он в момент своего выступления перед солдатами увидел, что всадник Пинарий делает заметки на своих писчих табличках.
— Это лазутчик, убейте его! — воскликнул Октавиан.
И Пинарий был убит.
Претор Квинт Галлий, явившись приветствовать его, имел несчастье держать писчие таблички спрятанными под одеждой; Октавиан заподозрил, что он прячет меч, и приказал задержать его.
Никакого меча не нашли, однако Квинта Галлия подвергли пытке.
Он ни в чем не признался.
Так вот, рассказывают — не могу поручиться за сам факт, я лишь повторяю то, о чем поговаривали, — так вот, рассказывают, что в порыве безумной ярости Октавиан бросился на него и выколол ему глаза.
87
Веллей Патеркул, родившийся за девять лет до смерти Горация, произносит по поводу проскрипций, о которых мы сейчас рассказываем, следующую страшную фразу: «Было много преданности в женах, немало в отпущенниках, чуть меньше в рабах; однако ее напрочь не было у сыновей, настолько трудно им было, когда у них появилась надежда на наследство, медлить с ее осуществлением».*
* «Римская история», II, 67.