Планк в то время был консулом вместе с триумвиром Лепидом, который в свой черед вписал в проскрипционный список имя своего брата, и потому о них сочинили следующий кровавый каламбур: «Лепид и Планк победили не галлов, но германцев».
Когда триумвират распался, Планк, рассудив, что все зависшие, как выражаются адвокаты, политические вопросы будут, подобно гордиеву узлу, разрешены ударом меча и что меч Антония рубит лучше, чем меч Октавиана, встал на сторону Антония. За это он поплатился недостатком уважения, которое ему оказывали при дворе Клеопатры; но, поскольку Планк был прежде всего одним из тех, кто, чтобы жить, нуждается в милости сильных мира сего не меньше, чем в воздухе для дыхания, он, не сумев стать другом Антония, испытывавшего к нему определенную неприязнь, сделался низким льстецом египетской царицы; так, среди прочего его упрекали в том, что во время одного из пиршеств он изображал морского бога Главка, облачившись в сине-зеленое одеяние и надев на голову венок из камыша.
Однако при всем том, умея заглядывать далеко вперед, Планк понял, что Антоний встал на ложный путь. В одно прекрасное утро он покинул Александрию и спустя несколько дней появился в Риме, где объявил себя сторонником Октавиана. Чуть позднее мы увидим, как он разоблачил тайну завещания Антония и какую пользу извлек из этого разоблачения Октавиан.
Но, невзирая на оказанные им услуги, Октавиан не доверил ему никакого командования, и это ввергло несчастного Планка в такую глубокую печаль, что он затворился в своей вилле в Тибуре, соседней с моей.
И вот тогда, желая немного утешить его, я адресовал ему оду.
Но, хотя и оставив Планка в тени, сенат, опираясь на высказанные им обвинения и на требование Октавиана, лишил Антония звания триумвира и объявил войну царице Египта.
О том, что произошло в Риме, Антоний узнал, находясь в Армении. Клеопатра была там вместе с ним. Они вдвоем вернулись в Эфес, в то время как Канидий, действуя по приказу Антония, во главе шестнадцати легионов спустился к морю.
Однако перед этим Канидий оказал большую услугу Клеопатре.
Первым порывом Антония было отправить Клеопатру в Египет, чтобы она ждала там исхода военных действий; но, опасаясь, как бы во время ее отсутствия Октавия не примирила Антония с Октавианом, она подкупила Канидия, и тот заметил Антонию, что несправедливо удалять от себя женщину, которая внесла огромный вклад в подготовку к будущей войне, предоставив двести кораблей, двадцать тысяч талантов[111] и запасы провизии для всей армии.
Антоний, ничего так не желавший, как услышать слова, отвечавшие его тайному намерению оставить подле себя Клеопатру, не вел с тех пор никаких разговоров об отправке ее в Египет.
Затем Антоний призвал к себе все войска, какими он мог располагать. У него было восемьсот кораблей, двести тысяч пехотинцев, двенадцать тысяч конников. Цари Киликии, Каппадокии, Пафлагонии, Коммагены и Фракии явились к нему лично. Цари Понта, Аравии, Иудеи, Галатии и Мидии прислали ему подкрепления.
Объяснялось это тем, что дело Антония было делом всего варварского мира.
Когда все эти войска собрались, Антоний и Клеопатра отплыли на Самос, куда заранее были созваны все певцы и все актеры державы. И в то время как весь остальной мир оглашался стонами и рыданиями, этот единственный остров пробуждался и засыпал среди игр, празднеств, пения, под звуки флейт и кифар. Все цари из свиты Антония устраивали роскошные пиршества и зрелищные действа, длившиеся до рассвета; наконец, каждый город ежедневно посылал туда по быку для торжественных жертвоприношений.
Тем временем два друга Антония, Тиций и Планк, покинувшие Антония вследствие каких-то распрей с Клеопатрой и присоединившиеся к Октавиану, осведомили его о содержании завещания Антония, распоряжения которого были им известны. Поскольку в силу своего характера распоряжения Антония были способны нанести последний удар по тем остаткам популярности, какие он еще мог сохранять в Риме, Октавиан потребовал у. весталок выдать ему это завещание, переданное им на хранение. Весталки ответили отказом, и тогда Октавиан забрал его силой, проглядел его самолично, отмечая в нем те места, какие при оглашении должны были произвести наибольшее впечатление, затем собрал заседание сената и велел зачитать на нем завещание прилюдно.