После смерти Помпея оставались Цезарь, Антоний, Октавиан, Брут и Кассий. После смерти Цезаря оставались Антоний, Октавиан, Брут и Кассий. После смерти Брута и Кассия оставались Антоний и Октавиан; но теперь, что Октавиан будет убит Антонием, что Антоний — Октавианом, тот, кто выживет, останется один, и на сей раз никто не будет оспаривать у победителя власть над миром.
И вот тогда я предпринял последнюю попытку примирить враждующие стороны, опубликовав свой седьмой эпод:
Но, как нетрудно понять, несколько стихотворных строк бедного поэта были чересчур слабой преградой на пути этого бушующего потока. Поток перевалил через нее и покатился в сторону Акция.
XXXVII
Две новые оды. — Эпиграмма Мецената. — Объявление войны Клеопатре. — Отплытие римского флота. — Его слабость. — Благоприятные условия, предложенные Антонию. — Он вызывает Октавиана на поединок. — Стычки. — Домиций переходит на сторону Октавиана. — Измена Аминты и Дейотара. — Канидий дает советы Антонию. — Антонию устраивают засаду. — Его приготовления к сражению. — Знамения благоприятствуют Октавиану. — Битва при Акции. — Атака Антония. — Столкновение флотов. — Маневр Агриппы. — Неожиданное бегство Клеопатры. — Антоний покидает свои войска и устремляется вслед за царицей Египта. — Эврикл. — Узнав о капитуляции своей армии, Антоний пытается покончить с собой. — Полагая, что Клеопатра еще может нуждаться в его помощи, он возвращается к ней. — Попытка царицы Египта спасти свой флот. — Антоний удаляется в свое морское пристанище. — Канидий является к нему с известиями, которые крушат все его надежды.
В это же самое время появились две мои новые оды: «О navis, referent…»[113] и «Pastor cum traheret…».[114] Обе они являются аллегориями и подсказаны теми событиями, какие потрясали тогда мир.
Первая не нуждается в объяснениях.
Вторая — это пророчество Нерея в связи с прелюбодейством Елены и Париса.
Нет нужды говорить, что любовная связь Антония и Клеопатры угрожала Риму бедами не менее страшными, чем те, какие обрушились на Трою вследствие похищения жены Менелая.
Эта вторая ода имела столь огромный успех, что осталась в памяти всех современников и, надеюсь, не будет совершенно неизвестна грядущим поколениям.
Между тем Октавиан, объявив войну не Антонию, а Клеопатре, что, благодаря хитрому политическому расчету, делало Антония всего лишь обычным военачальником на службе у иноземной царицы, отбыл, наконец, взяв с собой Мецената.
Я повидался с Меценатом накануне его отъезда и умолял его взять меня с собой. Однако он ответил мне категорическим отказом, и это было тем досаднее, что я адресовал ему свой первый эпод.
Впервые тогда в своих стихах я назвал Мецената другом. Право на такое он дал мне сам, написав в мой адрес эпиграмму, где наделяет меня этим званием.
Так что Октавиан и Меценат отплыли, как я написал в своем эподе, на одном из тех легких либурнийских судов, которые ходят быстрее галер, но опаснее их, поскольку куда меньше приспособлены для дальних плаваний в открытом море. Но разве Цезарь не рискнул выйти на лодке в это же самое море, и разве не либурнийское судно везло тогда Цезаря и его удачу?
Октавиан опасался — и Меценат поделился со мной этим опасением, — что Антоний намерен сражаться на суше; однако Клеопатра, которая предоставила кораблей намного больше, чем сухопутных войск и хотела, чтобы победа была одержана благодаря ей, склонила Антония к решению дать морское сражение.
То был крайне опрометчивый шаг. Флот Антония испытывал огромную нехватку гребцов, и, я бы сказал, ему недоставало даже матросов. Чтобы справиться с нехваткой людской силы, командиры кораблей были вынуждены отлавливать по всей Греции погонщиков мулов, жнецов и безусых мальчишек в возрасте от двенадцати до четырнадцати лет. Но, невзирая на все эти насильственные действия, экипажи судов остались далеко не полными.
Тем не менее Антонию были предоставлены самые благоприятные условия. Октавиан отправил к нему на Самос гонцов с предложением не терять более драгоценного времени и немедленно выступить со всеми своими сухопутными и морскими силами; он был готов предоставить вражескому флоту якорные стоянки и гавани, где можно было без всяких помех причалить, а сухопутной армии — не только прибрежную полосу шириной в день пути верхом, но и время, необходимое для того, чтобы осуществить высадку и разбить лагерь.